Все мои прежние потуги – это… поделки. Детские. Умелые. Умильные. Но в них нет ничего настоящего. А на пластине была душа Илоны.
Закрепив последнюю пару гвоздей, он занялся зеркалами."
"– Я не учел одного. Без души невозможно жить. И вот Илона умерла. По моей вине. Ты можешь думать, как другие… Самоубийство. Бедняжка не смогла выбрать между мной и тем своим дружком… Чушь. Могла. Мы разговаривали. Я сделал предложение. Она согласилась. Она сразу осознала, что создана для меня, и только для меня, поэтому – никаких сомнений.
Его все-таки вырвало. Он едва успел отбежать в угол, к мусорной куче. Выворачивало пустым желудочным соком, в котором попадались черные ошметки не то крови, не то и вовсе желудка.
Вспомнилось: не ел больше суток. Но и не хотелось.
Стало вдруг страшно до жути, как когда-то в детстве, когда страх сковывал горло стальным кольцом и приходилось руками сжимать себе ребра, чтобы выдохнуть. А если он ошибается? Если он и вправду сумасшедший? Если рассчитал неправильно?
Нет! Невозможно.
– Она меня бросила… взяла и бросила.
Он сполз по стене. Трясло. Слезы сыпались, но он уже привык к ним, как и к прочим перепадам настроения. Обычно слезы сменялись злостью, а злость помогала работать.
Ему бы пригодилась помощь.
– Я потом дневник читал. Расшифровывал. Сам. Да… я сам… Они не правы. Они… они лгали мне! Все лгали! И Женечка. Заперла. Лечила. Я здоров. Просто смерть желает наказать дерзкого.
Он прижал палец к губам и, воззрившись на крысу безумным взглядом, забормотал:
– Есть те, которые живут… Я не убивал… Я брал и переносил.