Нет нужды трястись в карете – в купе быстрее и удобнее. Не приходится сутками ждать ответного письма – есть телеграммы, а потом на сцене появляется Белл и создает чудесный аппарат. И вот уже ты слышишь голос того, кого нет рядом. Чудо?
Он рассказывал об этом с тихой страстью, и Елена проникалась. Вспомнились вдруг бабушкины сказки: она читала их свистящим шепотом, отчего становилось и жутко, и интересно.
– И среди этих новинок чудесное искусство фотографии. Зачем нанимать художника? Зачем позировать часами, а после, взглянув на портрет, удивляться несхожести.
Последнее платье было особенным. Оно легло на Елену, как будто шилось для нее. Струящаяся полупрозрачная ткань и скрывала очертания тела, и подчеркивала их.
Платье было великолепно. И Елена в нем тоже.
– Садись, – Дмитрий указал на простое кресло, сделанное грубо и даже небрежно. Широкое сиденье возвышалось на толстых и длинных ногах. Подлокотники были выполнены из нешлифованной доски, а спинка зияла проломами.
Кресло стояло в углу. Белые стены держали белый потолок.
– Садись, – повторил Дмитрий. – И не двигайся. Смотри сюда.
Он сменил камеру на чудовищного вида агрегат. Черные растопыренные лапы упирались в пол, удерживая на весу массивный короб. С одной стороны его спускался черный тканевый плащ, с другой – виднелся короткий отросток.
– Она старше тебя и меня, вместе взятых. – Дмитрий приподнял ткань. Жест этот был неожиданно неприятен, как будто он под юбку заглянул.
Кому? Камере? Елена попыталась улыбнуться, но не выходило.
– Умница. Смотри в нее. Так смотри, как ты сейчас смотришь.
Со страхом?
Время тянулось долго, но наконец Дмитрий сказал:
– Все. Переодевайся. Тебе пора.
Елена не сразу сумела сделать шаг: ноги дрожали.
Но вот платье упало на пол, и Елена переступила через него.