Наверное, я бы уже не удивилась, узнав, что и у него есть алиби подобного рода.
– Его светлость были одни, но вы же понимаете, Михаил Александрович вхож в такие круги и является столь значимой личностью, что… словом, Севастьянов даже допрашивать его не хотел. Лишь когда его светлость сами пришли в библиотеку и буквально потребовали, чтобы их допросили, как и остальных, Севастьянов оформил показания.
Я отлично понимала пристава: тому хочется выслужиться, раскрыв громкое преступление, но он отлично знал, кого имело смысл держать в подозреваемых, а в сторону кого и дышать не стоило.
– А что вы думаете по поводу князя? – спросила я прямо.
Кошкин лишь пожал плечами довольно равнодушно и ответил:
– Его светлость такой же подозреваемый, как и все остальные. Тем более никто не может подтвердить его алиби. Севастьянов на его арест никогда не пойдет, но есть чины и повыше Севастьянова.
– То есть вы подозреваете всех, – констатировала я. – Должно быть, и меня тоже?
Кошкин даже не удивился вопросу – похоже, размышлял об этом не раз:
– У вас тоже нет алиби. Даша видела вас около полуночи, но потом вы ушли. Севастьянов не думает, что убийцей могла быть женщина, но… вы знали о прачечной и о веревке. И вы единственная, кто утверждает, что с Эйвазовой был некий мужчина. А был ли он вообще, этот мужчина?
Я же в ответ только улыбалась, но несколько натянуто.
Когда знаешь, что за тобой наблюдают и изучают исподтишка, чувствуешь себя неуютно, вынуждена была признать я.
Однако, как ни хотелось мне поскорее свернуть беседу, Кошкин был мне еще нужен, потому я продолжила разговор:
– Что ж, надеюсь, дальше подозрений ваши мысли относительно меня не продвинутся. Все же я хотела спросить вас об Ильицком – он хоть как-то объяснил, где был вчера и в ночь убийства?
Кошкин шумно выдохнул – по-видимому, эмоций к Ильицкому у него уже не осталось.