Всерьез опасаться порчи или какого-то колдовства я не считала разумным, а сама по себе Лизавета Тихоновна едва ли могла представлять опасность. Должно быть, мне просто хотелось понять мачеху Натали: действительно ли та при всей своей внешней вменяемости может ходить ночью в заброшенный парк только для того, чтобы собрать какие-то травы? Наверное, если бы я застала ее в парке с любовником, то все сразу встало бы на свои места. Вот потому-то, что я слишком люблю порядок и определенность, я дождалась, когда Эйвазова прикроет за собой створку ворот, не запирая их, однако, и поднялась из-за кустов.
– Пошли!
Натали молча мне подчинилась.
Парк по ту сторону ворот выглядел мертвым. Ветвистые сосны разрослись здесь столь густо, что наглухо прятали усыпанную гранитной крошкой дорогу в своей тени. Казалось, и в самый солнечный день здесь мрачно и сыро, и даже птицы не желают посещать это место.
"Однако изредка вдоль дорожки встречались скамейки, занесенные грязью и прошлогодней листвой, а рядом с ними высились статуи нимф и богинь – такие же по стилю, как и статуи в «жилой» части парка. Выходит, заброшенным этот участок был не всегда. Кто и зачем запер ворота? И что здесь могло случиться столь страшного, что их вообще решили запереть?
Каждый звук в этом коридоре из сосен становился гулким и отчетливым, потому я старалась ступать едва слышно и еще крепче сжимала руку Натали, как будто умоляя ее не вздыхать так оглушительно громко.
Но фигура Лизаветы величаво и неспешно, словно белое привидение, плыла впереди, не делая попыток обернуться или прислушаться. Лишь раз она остановилась. В ту же секунду мы с Натали ахнули, готовые быть застигнутыми, а я лихорадочно начала выдумывать ложь о том, что мы-де увидели, что ворота открыты, и решили прогуляться…
Однако ложь не понадобилась.
– Лиди, я прошу тебя, давай вернемся… – простонала подруга.
– Все будет хорошо, – успокаивала я ее. Однако с места не двигалась.