Остались видения – как курил перед сном, а девушка терпела эту вонь, прижималась к нему.
Пистолет привычно обретался в тумбочке под рукой. Краем сознания капитан помнил об опасности, надеялся, что успеет среагировать.
Бандитское подполье яростно сопротивлялось. В городе засели банды, окопались в норах, совершали дерзкие налеты на представителей власти. Убийцы могли посреди ночи вломиться в квартиру, перестрелять всю семью, а потом бесследно испариться. Такое случалось сплошь и рядом.
Раньше во Львове жили в основном представители трех наций.
В опустевший город хлынули переселенцы. Теперь Львов был винегретом – русским, польским, молдавским.
Но ОУН с таким положением мириться не хотела. Теракты происходили практически каждую ночь.
Партийные и административные работники предпочитали селиться в окрестностях вокзала. Эта зона считалась особо охраняемой. Пустовали фешенебельные особняки у Стрыйского парка. Люди при должностях боялись в них селиться из-за угрозы нападения. Не пользовались успехом комфортные квартиры в Профессорской колонии. Многие считали, что селиться там – это курить на пороховой бочке, предпочитали жить скученно, скромно, но под защитой.
Улица Кирпичная в эту зону безопасности не входила.
Наутро он мучительно избавлялся от чар Морфея, вырывался из них как из объятий потного пьяницы. Карательная команда над душой не висела. Но и Нины не было.
Алексей пошарил рукой по кровати, поднялся, треща костями, заглянул во все уголки. Не было ни завтрака, ни Нины, ни ее вещей. А ведь сегодня выходной.
Потом он обнаружил записку на ее подушке и прочитал:
«Прости, родной, я больше не могу, еду обратно в Краснодон.
Он в панике метался по квартире, натянул штаны, носки, зачем-то вытряхнул из тумбочки пистолет. Быстрее на вокзал, возможно, еще не поздно!
Наспех одевшись, Алексей подбежал к двери, схватился за ручку и вдруг замешкался, застыл.