– Вот и правильно, – кивнул Флинн и с вожделением поднес к губам первую тыквенную бутылочку с пальмовым вином.
Поход Себастьяна к реке чем-то смахивал на триумфальное возвращение императора в Рим. Вся деревня высыпала на берег и с жадным любопытством смотрела на его заведомо скромное омовение; и когда он разделся до трусов, по толпе пробежал трепетный шум восхищения.
– Бвана Манали, – повторяли они снова и снова. – Владыка Красного Одеяния.
С тех пор его только так и называли.
В качестве прощального дара вождь преподнес Флинну четыре тыквенные бутылочки пальмового вина, умоляя поскорей навестить их снова и на этот раз явиться с винтовкой.
Весь следующий день они шагали вперед, не останавливаясь, а когда сделали привал на ночь, Флинн уже был наполовину парализован пальмовым вином, а Себастьян непрерывно дрожал, громко и неудержимо стуча зубами.
От болот в дельте реки Руфиджи у Себастьяна остался на память сувенир – это был его первый приступ малярии.
На следующий день, за несколько часов до того, как в лихорадке Себастьяна наступил переломный момент, они добрались наконец до Лалапанци. Здесь у Флинна был базовый лагерь, а само это название означало «привал» или, если точнее, «место отдохновения». Лагерь расположился среди холмов, на берегу одного из небольших притоков огромной реки Рувума, в сотне миль от Индийского океана, но всего в десяти милях от германской территории на другом берегу реки.
Обладай Себастьян полной властью над всеми своими чувствами, не блуждай он сейчас среди призраков и теней в жарких краях малярии, он был бы изрядно удивлен, увидев, что такое лагерь в Лалапанци. Совершенно не то, чего мог бы ожидать человек, знающий Флинна O’Флинна.
Среди темно-бурых холмов, за частоколом из расщепленного бамбука, защищающим опрятные сады и лужайки от непрошеных визитов всяких там антилоп – дукеров, стенбоков, винторогих куду, – это место сверкало в долине, как изумруд.