На первых порах работать можно даже с частью вменяемых карьеристов и умеренных националистов, только держать их следует в ежовых рукавицах. Еще должен сказать, что впечатления от делегатов февральского пленума семьдесят шестого года у меня тоже были совсем иными. Из тогдашних участников осталось немного, и крайне мало тех, кто помнит Войну и Победу. Возможно, в этом зале уже сидят те первые секретари обкомов и горкомов, которые всего шесть лет спустя публично, на камеру, станут жечь свои партийные билеты, а это такие беспринципные мрази, расстреливать которых требуется при любой власти.
— Совершенно верно, товарищ Серегин, — сказал Сталин. — Простить можно неопытность, глупость, нераспорядительность, но вот предательство, даже потенциальное — никогда. Но мы видим, что часть из этих людей готовы предать страну, если это покажется им выгодным, а часть одобрят это предательство, если от него им перепадет кусок послаще и покрупнее.
— То, что мы видим, — возразил я, — это лишь поверхностное явление, вроде прыщей при ветрянке, первопричина кроется как в потерявшей ориентировку идеологии, давно превратившейся в догматику, так и в двадцатимиллионном «теле» партии, где друг на друге сидят и погоняют и коммунисты, и либералы, и христиане, и националисты всех мастей. Очевидным этот диагноз станет через четыре года, на съезде Народных Депутатов СССР в восемьдесят девятом году, где все эти демплатформы повылезали на поверхность из недр КПСС и принялись прилюдно смердеть.
— Интересно, — встрял в разговор Ильич, — а в этой партии вообще есть здоровые силы, или вся она целиком состоит из коллективных товарищей Зиновьевых?
Вот, чья бы корова мычала.