Штаден поджал губы, да пожал плечами.
- Стоит пока, столица твоя, - ответил Генрих, - А Филиппка твой ненаглядный, поносит нас, на чём свет стоит.
- От же новость, и впрямь! – ухмыльнулся Вяземский.
- Да не говори! – кивнул Григорий, - Чтобы поп, да ещё из новгородский, да на царскую волю посягал.
Договорив, Скуратов злостно сплюнул наземь.
- А государь-то что? – вопрошал Морозов.
Штаден лишь пожал плечами.
- Будем ждать, как явит волю свою, - ответил Генрих.
…
Москва оделась снегом.
Народ уж было неспеша выходил на крыльцо, осеняя себя крестным знамением, да едва замирали, стоя прямо в дверях собора.
Ропот пробежался по толпе, исполненный лютого страху. Нежданно было явление царя со сворою своих опричников.
Государь, в сопровождении ближнего круга своего, взирали поверх толпы, всё выискивая митрополита.
Филипп вышел на крыльцо, представ пред царём.
Сам воздух уж продрог.
Иоанн не сказал ни слова, и вместе со своей братией приступили, как и полагает честным христианам, к крестному ходу.
"Филипп в смущении повёл головой, завидя единственного мужчину с покрытою головой. То был Малюта Скуратов – опричник будто бы и вовсе не ведал ни о каких порядках при крестовом ходе.
Митрополит, завидя то, обратился взором к Иоанну.
- Отчего же братия твоя супротив устава поступается? – тихо вопрошал старец.
Владыка, верно, уж мыслями и душою далёк был от здешних мест, и по сему, пару мгновений и вовсе не отвечал митрополиту. Когда слова Филиппа всё же настигли сердце царское, государь вопросительно глянул на святого отца, а затем окинул братию взором, пытаясь разгадать, в чём же устав церковный был нарушен.
Все опричники, в том числе и Скуратов, мерно ступали со прочими прихожанами, и головы их не были покрыты.
…
- Чёрт… - сиплым от ужаса голосом бросил Иван Колычёв, спрыгивая со своей лошади.
Ноги его подкосились на мягком снегу, но, всяко, выбора не было – он помчался со всех ног к себе домой. Выбитые ворота да пожжённый забор встретили его ещё когда князь только подступался к дому.
Дверь были прикрыта, да будто бы выбивали её. Сглотнув, Иван вбежал в дом, да едва ли не с порога заслышал надрывный плач.
Князь вбежал в трапезную, и сердце его замерло.
Прямо на столе лежала его молодая жена, заплаканная, избитая, и рваный сарафан её измарался в крови.
В углу сидел Алексей Басманов, да начищал шашку до блеска. Завидел вошедшего, опричник ухмыльнулся да повёл бровью.