Сердце Иоанна издало последний стук, и затем что-то навеки оборвалось. Невыносимая пустота обрушилась разом, сметя всё. Пущай, сердце и оставалось живым, да в каком-то кощунственном и насмешливом смысле.
Всё слышалось иначе, будто бы каждый шорох этой проклятой слишком длинной ночи продирался сквозь толщу воды.
Грянул холодный порыв ветра, и будто бы лишь сейчас владыка внял, как холодна нынче зима.
Долгий путь, наконец, был окончен ибо боле идти было попросту некуда.
Иоанн сам не слышал, и не внимал собственному рассудку, когда отдал приказ опричнику явить ему тела.
Малюта покорно поклонился, и повёл государя в темницу. До погребения тело было снесено из палаты в подвальный холод.
В слепом и отрешённом забвении Иоанн предстал подле гроба, сбитого на скорую руку.
Всё казалось невзаправду.
Тихая мгла расстилалась по коридорам холодного подвала.
Трупный отёк не спешил приступаться, и по сему было лишь страшнее узреть, что в гробу точно Алексей.
Иоанн не мог отвести взгляда от раны.
Но страшный удар в сердце, нанесённый будто бы снизу нашёптывал царю истинный ужас.
Иоанн сглотнул, внимая тому призрачному и безбожному голосу, коей твердил, что сей единый и верный удар мог нанести лишь кровный сродник, не иначе.
Много заговоров и много резни вершилось на веку Иоанна. Помнил он, сызмальства помнил тела, растерзанные в кровавой перепалке. То были раны по всему телу, ибо каждый прикладывал лепту свою, чтобы повязаться кровью в едином преступлении.
А нынче один, верный и милосердный удар.
Всё прекратилось слишком резко. И мысль всякая смолкла.
Иоанн отвёл взгляд от покойника, отойдя прочь.
Малюта было поглядел на иную камеру с запертой наглухо дверью.
- Нет, - отозвался Иоанн.
Владыка не мог поверить, что мог узреть тело Алексея, но боле – выше его сил.
Скуратов с поклоном внял царской воле.
Прежде чем покинуть подвал, Иоанн уставился на Скуратова пустым взором.
- Спасибо, добрый мой Малюта, что сделал это заместо меня.
…
Это была очень длинная ночь.
Иоанн стоял на коленях перед святыми образами. Молился ли владыка – ему самому не было ведомо. Но боле обращаться было не к кому, кроме безжалостно безмолвных образов, благословляющих всякое начинание.
Церковь принимала Иоанна, как принимает всякого грешника, но холодные стены не приносили ни утешения, ни смирения.