То был призыв чисто звериной природы, но было поздно – не успел Булатов и обернуться, как ощутил жгучую боль у себя под сердцем.
Иван не помыслив ни мгновения хотел было выхватить саблю свою, но не смог – та глухо рухнула на пол, застланной погнившей соломой. Булатов видел рваный край ремня своего, который, видно, срезал Фёдор.
- Мразь псоватая! – выругался Иван, стиснув зубы до скрипу.
Не дав Булатову задеть себя, Фёдор ловко изворотился от шаткого удара вслепую, да успел клинок свой обернуть в ране.
Иван слабо пошатнулся, но устоял на ногах, хоть и взревел от боли. Если бы Булатов бросился на Басманова несколько живее, превозмогая адскую боль от нанесённой раны, быть может, опричники бы и сцепились бы в борьбу, да Фёдор был проворен, как сам чёрт из преисподней.
Мгновенной тенью он пролетел, оказавшись по ту сторону решётки. Секунда промедления – и Булатов бы огрел хлыстом руки юноши, да тому не суждено было случиться в ту ночь – Басманов запер замок, оставив Ивана запертым наедине с горой окровавленной ветоши.
На следующее утро Малюта по личному велению великого царя всея Руси спустится в подземелье царского дворца и совершит обход свой. Опричник поднимется в покои государя – ещё не занялась заря, но государь будет уже готов нести службу Господу."
"Малюта доложит, что тот подонок отделан. Иоанн коротко кивнёт. То не будет ни знамением одобрения, ни сожаления, лишь безмолвный приказ не молвить и слова о том, отныне и впредь.
…
Не всем уж было суждено встретить этот рассвет, и в том есть какое-то горькое упущение.
Но всё же нынче, обращая голову к небесам, люди видели светлое полотно, раскинувшиеся бесконечно широко, охватывающее своим безграничным куполом целый мир. Ныне странники успевали засветло проделать более долгий путь, прежде чем холод и мрак ночи настигал их в лесной чаще или на равнинах с мелколесьем вдоль дорог.
Ныне раннее солнце заливалось мягким малиновым светом, преисполняясь золотого сияния. Нежная заря застала гонца прямо подле ворот Александровской крепости. Привратник тотчас же впустил всадника, и тот въехал во двор, осаждая свою изнурённую лошадь. Животное тяжело дышало, поднимая в воздух столб пара.
Гонец спешился, но один лишь взгляд на каменную лестницу пробивала его до дрожи.