Гордая птичка Воробышек

Оружие здесь - я и Алим, но с некоторого времени между нами больше нет спора.

Упругая виноградина лениво перекатывается в тонких пальцах Матвея, он улыбается в бороду, оглаживает живот и, не сводя с Шамана хитрых глаз, отправляет ягоду себе в рот. Довольно качает головой, хлопнув ладонью по столу, тем самым показывая, что трапеза окончена:

- Ну, спасибо, Айдар! Спасибо, уважил старика! Богатый дастархан накрыл, не поскупился. За то воздаст же Аллах тебе и дому твоему добром! Ну да гостя за щедрый стол ноги сами ведут.

Дом, где не потчуют вкусной едой, не то, что человек - собака избегает."

"Шаман вслед за Матвеем отставляет пиалу с чаем и утирает рот куском пшеничной лепешки.

- Верно, Байгали, - говорит радушно. - Гостю в моей скромной казахской юрте всегда рады, а уж такому, как ты, - и подавно. Вот только какой же ты старик, Байгали? Ведь моложе меня лет на десять, поди?

- А кто его знает? - разводит руками Матвей. - Забыл я. Как жизнь к земле пригнула, луг да пашню дала, так и тружусь, спину не разгибаючи.

Молод ли, стар... Иной и до старости глупой овцой живет, что от стада отбилась да пастуха не слушает. А надо слушать, Айдар, надо, волки вокруг. Задерут еще, кто тогда о ягнятках подумает? Пропадут ведь. А черной козе чужой приплод ни к чему. В тягость он ей.

- Так луг-то большой, Байгали, степь широкая - пасись не хочу, места всем хватит. А на волков завсегда собак натравить можно, даром, что ли, кормлены?

- Ой, не скажи, Айдар. Даром - не даром, а против матерого волка пес - что щенок молочный.

Иной-то волк и в овечью шкуру влезть изловчится. Глаза отведет, вспорет овце брюхо, а потом уповай на псов да пастуха зови, все одно поздно уж.

- Так что овце делать-то, чтобы на зубы матерому не попасть?

- Пастуха слушать! Отары держаться да шерстью обрастать. А по весне той шерстью пастуху за уход, за кров платить. С овцы не станется, обрастет еще, места богатые у нас. Хорошую овцу хозяин пуще глаза стережет, а паршивую... А паршивая овца и на шужук* не сгодится. Ладно, Айдар, засиделись мы в гостях у тебя, пора и честь знать!

Матвей встает с курпачи*, а следом за ним и я.

Алим схватывается на ноги вместе с Шаманом, в почтении склоняет перед Байгали голову, зыркает сердито исподлобья, ожидая ответного поклона от меня, но я зарекся Шаману кланяться, а потому просто стою, держа взгляд и закрывая старика собой.

- Вот! Названный сын мой! - неожиданно громко произносит Матвей, давая отмашку охране, и гордо обнимает меня за плечи.