Что за беда у тебя приключилась?
Почувствовав себя маленькой девочкой, я уселась рядом под пристальным взглядом дядюшки.
- Беда? - тихо повторила я, вспомнив три старушечьих лица, покрытых пергаментной кожей. - У меня?
- А то? Чего сердитая такая, дочка?
Привычно растрогавшись от его редкого «дочка», я отмахнулась.
- Да из-за Олафа рассердилась...
- Из-за Олафа? - сделал невинные глаза дядюшка. - А Олаф-то тебе чем не угодил?
- В том-то и дело, что угодил, дядюшка, - вздохнула я.
Голос у меня дрогнул.
- Так не люб, Йен? - тихо спросил дядюшка.
Разрываемая изнутри совершенно неведомыми прежде эмоциями - взрывными, нелогичными, противоречивыми до безобразия, - я помотала головой и с неожиданностью для себя разрыдалась.
Дядя как будто только того и ждал.
Хмыкнул, ничуть не удивившись, затем обнял меня за плечи, привлекая к себе и стал баюкать, как маленькую.
- Ну и дурёха же ты, девочка, - проскрипел дядюшка. - Это ж надо, придумать такое. Что Олаф нам важнее тебя.
- А разве не так? - всхлипнула я, понимая, что несу чушь, но от меня это уже не зависело. Как говорится, меня «несло». - Ещё и «привлекалка» эта. ик!"
"Нежно усмехнувшись, дядюшка поцеловал меня в макушку. В груди сразу потеплело, защемило от нежности и совсем чуть-чуть от стыда за свою детскую истерику.
Потёрлась щекой о тёплое плечо, вдохнула родной запах. И тотчас, как в детстве, почудилось, что всё будет хорошо. Всё как-то самой собой решится, и решится правильно и остроумно, потому как иначе вовсе и быть не может!
- Так платить ему чем-то надо? - продолжал дядя начатый разговор.
- Всё я видела, - признала я, успокаиваясь.
- Помогает он мне, Йенни, - тихо сказал дядюшка. - Я же всё-таки не вечен, дочка.
Я вытерла остатки набежавшей на глаза влаги и подняла взгляд на дядюшку.
- Мы поставим тебя на ноги, - пообещала я. - Я скоро найду эти проклятые врата, которые ей так нужны. Ты будешь прежним.
И. впервые дядюшка мне не возразил.