— Дун сразу успокоился. — К холоду мы привычные.
— Но зимой вы не сможете выращивать овощи. Зимой действительно холодно: облака закрывают солнце, идет дождь.
— Дождь?
От изумления Кении разинул рот. Он поднял руки и потряс пальцами, словно стряхивая с них капельки воды.
— Дождь! Когда вода льется с неба! И река поднимается, иногда даже затапливает часть города. И пыль превращается в грязь!
Дун ничего не понимал, он смотрел на трясущиеся пальцы Кении и пытался понять смысл услышанного. Вода с неба? Но у людей промокнет одежда! Все должны находиться под крышей.
— Подожди. Ты хочешь сказать, что главы администрации знают, что мы должны уйти зимой? Они знают, что в это время холодно и сыро?
— Полагаю, что да. — Кении опустил глаза, потом вновь посмотрел на Дуна. — Возможно, они собираются дать вам еду, чтобы вы смогли пережить зиму. Наверняка собираются. — Он улыбнулся. — По–другому и быть не может. — Он повернулся, побежал к двери и скрылся в доме.
Дун пошел за ним. Будущее, которое и так представлялось ему в мрачном свете, вдруг стало еще темнее.
Как–то утром, спустя почти неделю, Дун вышел из своей комнаты и чуть не столкнулся с Тиком Хэсслером, который бежал по коридору.
— Что–то случилось, — на бегу прокричал Тик.
— Что? — Дун побежал за Тиком.
— Не знаю, но я слышал, что внизу кричат люди.
Тик, должно быть, только что вскочил с постели и успел лишь одеться — не причесался, не завязал шнурки, даже не умылся. Все это вызывало тревогу, потому что обычно Тик очень следил за своей внешностью.
Кто–то исписал стены огромными черными буквами, воспользовавшись, скорее всего, древесным углем: «ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В СВОЮ ПЕЩЕРУ». Снова и снова: «ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ В СВОЮ ПЕЩЕРУ».
Дун смотрел на надписи. Сначала ему стало дурно, потом пришла злость. Стены исписали те же люди, что оставили послание на площади.
— Именно так я и думал, — говорил Тик. — Теперь они показали свою сущность. Прикидывались добренькими, но доброта их не настоящая.