Как у нас говорится, исключительно высокий коэффициент раскрываемости. К сожалению, так получается далеко не всегда…
— Это благодаря мне, — засмеялась Рита. — Говорят, что на ипподроме всегда везет новичкам, которые во всех этих ставках-скачках ни бум-бум…
Я задумчиво посмотрел на нее.
— А ты, пожалуй права. Ипподром здесь ни при чем, но мы все сегодня хорошо работали… Лучше обычного…
— Да-а? — искренне удивилась Рита.
— У нас работа связана с азартом, с вдохновением, иногда с риском. Мужчинам нужно, чтобы на них во время работы смотрели женщины.
— В тебе очень глубоко сидит прекрасный первобытный человек, — улыбнулась Рита. — Тебе надо ходить не в форме, а в звериной шкуре и носить в кобуре пращу…
— Ты так думаешь?
— Безусловно! Тебя все время манит вкус мамонтятины. Неолитные декорации, этика патриархата…
— Сколько ты слов ученых помнишь, жутко и неуютно…
— Я не виновата. Помнишь, я всегда была отличница. Стыдно признаться.
— Да нет уж, ничего…
— Слушай, а парню-то, «вызовщику», достанется, видимо, крепко? Посадят, наверное?
— Нет, премию дадут! Конечно, посадят. А что же еще с ним делать, с дураком?
— От молодости, — тяжело вздохнула Рита. — Жалко все-таки. Он ведь… Да ты сам-то хорош был! Помнишь, как ты асфальтовый каток угнал?
— Было дело, — кивнул я покорно.
— Ко мне на четвертый этаж по водосточной трубе влез?
— Там был третий с бельэтажем, — механически заметил я. — Рита, а ты, оказывается, помнишь это?
— Помню.
Помолчала и сказала:
— «В медной ступе не перетолочь судьбы, ворожи — не ворожи, не изменить». Ты очень любил эти стихи, Стас…
Я посмотрел на ее обручальное кольцо и спросил:
— Рита, а ты не живешь с мужем?
— Не-а… — Она хотела сказать легко, беззаботно, почти весело свое молодое избалованное «не-а», а не получилось — вышло грустно, почти горько.
— А почему?
— Как тебе сказать… Тут коротко не объяснишь, а длинно не хочется.