"
"— Мне не ясно, как они могли просить прикурить у Овечкина, когда он не курит… — Он ткнул пальцем в протокол, потом отвернулся от меня, вышел из-за барьера, уселся на стул против всей четверки, и, кабы не их разбитые физиономии, не милицейский казенный интерьер, можно было бы подумать, что встретилась компания старых знакомых на бульваре, присели ненадолго, чтобы спокойно обсудить итоги футбольного чемпионата или новые тарифные расценки на строительно-монтажные работы.
— Понятно… понятно… понятно… — вразнобой ответили «бойцы».
— Мы имеем пять, в общем-то, согласованных показаний против одного о том, что некий Овечкин пристал на улице к троим и жестоко избил их.
— Правильно, — загудели трое, и свидетельница поддакнула, и дворник закивал.
— Существуют два пути дальнейшего развития ваших отношений. Первое — уголовное следствие и суд. Второе — вы просите друг у друга прощения, миритесь и подвергаетесь штрафу в административном порядке. Все ясно?
— Ясно… ясно… ясно…
— Какие будут суждения? — спросил Тихонов безразличным тоном.
— Да какие ж суждения?… Товарищ начальник!.
И весь этот слитный умиротворенный гомон вдруг прорезал резкий петушиный выкрик:
— Я не хочу!.. И прощения… у этой шпаны… просить… не буду!.. И мириться… не желаю!..
Овечкин стоял синюшно-бледный, будто его окунули в ведро с цинковыми белилами, лицо окаменело, и только огромный кадык на худой шее прыгал резко — вверх-вниз, вверх-вниз.
— Вон он какой! Гад! Сначала хулиганил! А теперь! Еще выпендривается! Он сам, паскуда, напал, а теперь…
— Цыц! — хлопнул в ладоши Тихонов, и шум мгновенно смолк.