От нее веяло чем-то теплым и добрым — сродни молоку. «Лимитчица, наверно, — подумал Викентий, — москвичка в ее возрасте сюда не пойдет». Две конфетки упало, Викентий живо подобрал их у тапочек с серой заячьей опушкой, сунул в карман крахмального халата.
— Ой, спасибо, ну что вы…"
"И пошел восвояси по двору, как на дуэльном сближении, чувствуя полтора десятка пристальных, выжидающих взглядов на спине, но не обернулся.
Теперь нужно было гнать и гнать по Дмитровскому шоссе, обгоняя стрелки на пожелтевшем циферблате часов с надписью на крышке: «Якову от Сашки с любовью к дню рождения.
Трасса по случаю выходного дня была монотонно пуста, и это обстоятельство Викентию не нравилось больше неизвестности: пустая трасса не оставляет ничего другого, как предаваться воспоминаниям и размышлениям, которые, в сущности, тоже пусты и бесплодны.
Жизнь свою Решетников сравнивал с пол-литрой: на троих хватит. И делилась она на три части: детство, юность и все остальное. Это все остальное состояло из неприятностей. По-сибирски самостоятельный, Решетников подарков от жизни не ждал, единственным подарком стал перевод в Москву через два года после Омской школы милиции — благодаря стараниям Всеволода, конечно, преподававшего историю в столичной партакадемии.
Перед МКАД за Лианозовским виадуком Викентий съехал в посадку. Скинув пальто на рыбьем меху, достал из чемодана «шлейки» — состряпанную по спецзаказу знакомым шорником, служившим при ипподроме, желтую кобуру под страшный на вид штурмовой «генц» с длинным, 384 мм, а вместе с рифленым глушителем и вовсе полуметровым стволом, затолкал двадцать патронов в магазин, чтобы не валялись, надел пальто, положил «костодробилку» в карман — аккуратную эбонитовую рукоять, из которой выбрасывалась тонкая телескопическая прутина, похожая на основание танковой антенны и способная перерубить три силикатных кирпича.