— Ее кто-нибудь навещает?
— Бабушка, один раз — сестра.
То ли врач был не в курсе, то ли темнил: бабушка Илоны, Панафидина, судя по тому, что утром Решетникову рассказала Полина Евграфовна Подлесова в Кимрах, умерла седьмого августа, а до этого понятия не имела, куда замелась ее непутевая внучка; что касается сестры, то ее и вовсе не было, иначе Подлесова непременно упомянула бы о ней.
— Разве у нее есть сестра?
— Я не в курсе. Во время моего дежурства к ней приезжала старшая сестра. Так она назвалась.
— Когда это было?
— Числа шестого… да, шестого, в прошлую субботу.
— Она не могла передать ей наркотики?
— Исключено. Во-первых, наркотик у Ямковецкой обнаружили до того, а во-вторых, я не разрешил свидание: ей тогда вводили феназепам, и она спала в течение трех суток.
— Вы знаете всех больных?
Врач мотнул головой и отодвинулся вместе с креслом на колесиках к шкафу.
— Нет, конечно. Их тут восемьдесят шесть человек.
Решетников насчитал семьдесят восемь карточек, но уточнять не счел нужным.
— Но Ямковецкую вы знаете, — констатировал.
— Она долгожительница, оттого и знаю. Почти полгода у нас.
— Лечение здесь, как я понимаю, платное? С доплатой за конфиденциальность?
— Что-то вроде этого.
— И какой же организации принадлежит этот так называемый «пансионат»?
— Это частная клиника. Профессор Нечаев здесь представляет коллектив соучредителей. Больше мне ничего знать не полагается.
— А кто платит за лечение Ямковецкой, вы тоже не знаете?
— Разумеется, не знаю.
Решетников видел, что бородач нервничает — взгляд его стал суетлив, он снова отодвинулся и оказался в углу между шкафом и стеной, правая рука опустилась, а на лбу заблестели капельки пота.
— Как выглядела женщина, которая назвалась ее сестрой, можете описать?
Бородач пожал плечами:
— Ну, подробно не помню. Элегантная дама лет сорока. Помню платье — коричневое, строгое, с воротником а-ля Питер Пэн. Волосы черные с проседью, глаза темные, скуластая, крупные пухлые губы.
Решетникову ни о чем не говорило имя Питера Пэна, пошившего воротник неизвестной, и нарисованный наркологом портрет не напоминал никого из знакомых. Их разделяло метра три, правое плечо эскулапа закрывал угол шкафа, но это не помешало Решетникову заметить, как его рука соскользнула вниз, в сторону.