— Ав-ав? — переспросил мой новый кореш, кивая и улыбаясь, как его единокровный фарфоровый болванчик, некогда стоявший у моей мамы.
— Кто-нибудь, кто знает по-русски, у вас тут есть? — точно глухому прокричал я, раздробив свой вопрос на гласные и согласные в отдельности.
— Рус-ки?.. Ест! Ест!.. Бу-дит!.. Си-сяс бу-дит!
Я посмотрел на часы. Где-то били куранты.
Из притона в ненастную сентябрьскую полночь вышли трое и степенным шагом, под стать кремлевскому караулу, двинулись навстречу моей судьбе."
"Самый высокий — во френче, ростом достигавший моего подбородка — протянул мне руку, и я было подумал, что уйду из этого роддома, унося на руках маленького Борю, если бы не его непроницаемое, словно навсегда застывшее лицо в шрамах.
— Гасыс?.. Кока-инь?.. Геро-инь? — спросил он по-русски.
— Собака.
— Кто? Я?
— Да нет, нет, что вы? Мне нужна моя собака. Ее сегодня увезли с улицы Первомайской ваши товарищи.
И хотя я говорил вяло, безнадежно, он, прожив в России, должно быть, дольше других из этой общины, меня понял.
— Васа собака мозет быть наса товариса, — по-прежнему сдержанно кивнул он. — Но это бу-дит сто-ить день-га.
Я не пожалел бы денег и на то, чтобы узнать, что он задумал и что у него на душе. Луна на мгновение выглянула из-за быстро пробегавших туч, в этом промельке я хотел успеть что-либо понять по его глазам — глаз не было; по его лицу — лица не было, точнее, это было неподвижное лицо мертвеца.
Или убийцы.
— Если я найду свою собаку, я вам заплачу, — твердо пообещал я.
— Я могу посмотреть ваших собак? — растерянно спросил я у непроницаемого.
— Это не здесь, — ответил он, подумав. — Но вас могут подвезти.
Стало ясно, как в избе-читальне при лампочке Ильича, что придется платить аванс, подтверждая свою кредитоспособность.
С вымученной усмешкой превосходства, достав конверт из кармана, «куклу» — из конверта, сотню — из-под аптекарской резинки (так, чтобы они могли разглядеть, что под ней — вторая, и подумать, что под второй — еще пачка таких же), я протянул ее непроницаемому.