Глаза его покраснели, как у первобытного человека, хотя я никогда раньше не встречался с первобытными людьми.
Вся его рать набросилась на еду, пьяно хохотали женщины (кроме Давыдовой, здесь были еще две особи женского пола, назначение которых было понятно без инструкции).
«Шабаш, — определил я происходящее. — Скоро они высадятся на берег и станут плясать вокруг костра голышом. А костром буду я».
Массовое веселье, вспыхнувшее по приказу, скоро стало затухать — все уже напились, сам Ямковецкий был пьян, пьян от упоения властью надо мной, связанным, голодным, избитым, но не сломленным.
У двери, скрестив на груди волосатые руки, верзила охранник жевал жвачку. Ничего другого ему не полагалось по штату, но я его не жалел: ему достанутся объедки со стола, и он будет счастлив.
— Ты должен мне сказать спасибо, что я держу тебя связанным, — снизошел Ямковецкий до пояснения своей позиции.
Я терпеливо молчал. Вообще до того, как поймешь все до конца, лучше молчать — это я давно заметил, еще в школе.
Он неторопливо раскурил толстую сигару (видимо, из лагерных запасов), пустил мне в лицо струю дыма, не зная того, что дым отбивает аппетит, чем принес мне существенное облегчение.
"— Потому что если я прикажу развязать тебя, ты обожрешься и подохнешь, понял?
Сигарный дым пахнет пылью.
— Понял, — ответил я. — Спасибо.
Все тоже достали сигареты и закурили. Несмотря на кондиционер, каюта наполнилась дымом, стол и сидевших за ним троглодитов затянуло сизой пеленой. Если бы еще кто-нибудь включил музыку и она поглотила пьяные голоса, было бы ощущение, что мы остались с Ямковецким один на один.
— Я сделаю это, Столетник, — продолжал мой визави, — если ты через две минуты не скажешь мне, где вы с Майвиным прячете мою дочь. Еще одна инъекция меллапантина, и ты лопнешь от обжорства, подавишься! Захлебнешься вином или собственной блевотиной!
Такая бесславная перспектива меня не устраивала.
— Не нужно меня отвязывать, — жалобно попросил я.