Ее протяжный скрип оборвался коротким хлопком, похожим на приглушенный выстрел. И этот хлопок-выстрел окончательно выбил остатки надежды, которая трепыхалась и пыталась выжить даже после того, как Степан расписался вздрагивающей рукой под своим заявлением.
Скри-и-и-п!.. Пах!
И – все. Шабаш. Точка.
Он спрыгнул с крыльца, сдернул шапку, зафитилил ее изо всей силы вверх и захохотал. Шел по шарихинской улице, уже освещенной редкими фонарями, запрокидывал голову и хохотал, бестолково размахивая обеими руками.
– Степа! Степа! Ты что, Степа?! Степа, замолчи! Степа…
Словно очнулся от негромкого, плачущего голоса. В глазах прояснело, и, продолжая хохотать, он увидел перед собой Лизу, раскосмаченную, в одном халатике с короткими рукавами и с дрожащими, горестно изломанными губами.
– Замолчи, Степа… – еще раз, уже шепотом, с прежним дрожанием губ, попросила Лиза, и Степан осекся и замолчал.
Издали, не подходя, на них молчаливо смотрели люди, а они продолжали стоять на том же самом месте, вглядываясь друг в друга совершенно новыми глазами и заново узнавая друг друга.
– Ты не бойся, Степа, я же с тобой. Я и Васька – мы с тобой.
Он хорошо слышал и понимал ее слова. Не только сами слова, но и то большее, что еще скрывалось за ними.
Снял с себя полушубок, осторожно накрыл им Лизу и тихо выговорил:
– Пойдем. Пойдем домой, вон как замерзла…
И они пошли, крепко держась за руки, словно малые дети.
6"
"Дорога, расхлестанная колесами и гусеницами, напоенная влагой талого снега и булькающая, как жидкая каша, круто ныряла к реке, выгнув на середине спуска свой грязный горб.