Очень осторожно, держа в правой руке пистолет, Константин двинулся в квартиру. Пройдя пару шагов, очутился в полутемной узкой прихожей, из которой были видны две двери — по всей видимости, в кухню и в комнату.
Емельянов снова сделал несколько шагов вперед, как вдруг от неожиданности чуть не выронил пистолет…
Все пространство квартиры внезапно заполнил женский голос. Фальшивый, коверкающий слова так, что их попросту нельзя было разобрать, но очень громкий… Константин быстро вошел в комнату. Никакой женщины там не было.
Внезапно опер кое-что увидел, и плохое предчувствие охватило его с еще большей силой. На столе в центре комнаты, прямо посередине, стояли… детские стоптанные ботиночки. Ботинки на столе! Что за ерунда! Такого вообще не должно было быть!
Емельянов бросился на кухню. Там стояла женщина, сложившая руки так, словно укачивает ребенка. Но никакого ребенка не было…
Ее длинные темные волосы были спутаны.
Константин застыл.
Время от времени, прекращая петь и укачивать воображаемого ребенка, женщина подносила руки к лицу. Пальцы ее скрючивало словно судорогой, и она начинала буквально рвать свои щеки ногтями, проводя кровавые борозды, сразу щедро наполнявшиеся свежей кровью. Эта кровь обильно текла по всему ее телу, но женщина не обращала на это никакого внимания.
"Емельянову стало понятно: перед ним стояла сумасшедшая. Он спрятал пистолет.
— Евгения Пересельчак? — неуверенно спросил он.
Женщина явно его не видела и не слышала. Внезапно прямо в сердце опера ударило жуткое предчувствие: он вдруг разглядел, что рукава ее пальто почти до плеч были мокрыми.
В коридоре, рядом с кухней, виднелась еще одна открытая дверь. Емельянов бросился туда.
Это была ванная.
Два часа спустя, когда Евгению уже увезли, а в квартире вовсю работала оперативно-следственная группа, Константин разговорился с экспертом.