Мать справлялась и с домом, и с прилегающей к нему внушительной территорией. Справлялась, как всегда справлялась со всеми выпадавшими ей трудностями.
— Вот ты где, — не успел я подумать об этом, увидел её, идущую мне навстречу по узкой, огибающей дом дорожке.
— Надо заняться забором, — сказал я, когда меж нами оставалось несколько шагов. — Осень скоро. Ни к чему оставлять так.
Она бесшумно выдохнула и покачала головой. Посмотрела на меня с неким осуждением.
— Ты бы лучше не о заборе думал, Максим, а о собственной жизни.
— Ты опять начинаешь? — огрызнулся я сквозь зубы и, обойдя её, пошёл к крыльцу.
Почти всю неделю, что я пробыл у матери, она держалась. Не лезла в душу с ненужными расспросами, не пыталась выведать что-либо намёками. Только в первые дни несколько раз напрямую спросила, что со мной происходит и какого лешего я отсиживаюсь тут, когда обычно меня дольше, чем на день, калачом не заманишь. Ответа она, впрочем, так и не получила, а теперь вот снова…
— Ты можешь понять, что я за тебя беспокоюсь? — вошла она следом за мной в дом.
Взгляд невольно остановился на рубце, выглядывающем из-под ворота свободного платья. Сейчас, спустя многие годы, он выглядел почти безобидным и оставался лишь напоминанием о прошлой жизни.
Лезвие ножа чудом не задело артерию. Мирным нравом отец не отличался никогда. И если поначалу дело ограничивалось криками, позже злость за все свои неудачи и промахи он стал вымещать с помощью кулаков и отнюдь не на боксёрской груше.
— Не нужно за меня беспокоиться, — бросил я и, скинув жилетку на стоящую у стены скамью, прошёл на кухню. Там налил чашку холодной воды и залпом выпил до дна.