Но она ведь так еще ни разу толком не коснулась… И сейчас… Опустилась на пятки, вжалась лбом в мужскую спину, не рискнула вновь открыть глаза, старалась дышать ровно, чувствуя… Одновременно жар. И твердость… И нежность.
И снова… Сначала одним пальцем, потом двумя, тремя… По длине…
— Сожми. Не бойся.
Дробный кивок в ответ на негромкое указание, с силой зажмуренные глаза… И попытка обхватить.
— Сильнее можно. Мне не больно.
Румянец, который он, слава богу, не видит… Закушенная от усердия губа, прилежное исполнение просьбы.
Легкая улыбка, когда свободная мужская рука упирается в стену…
И новое движение — уже уверенней… Параллельно с невозможностью сдержать порыв — потереться лицом о лопатку. По-кошачьи… Так, будто сто лет не гладили… Осознавая, что чувствовать этот — особенный — жар и особенную твердость под пальцами почему-то безумно волнующе. Безумно ответственно.
Не пугаться, когда Корней направляет… Без раздражения, без поучений, просто… Немного подсказывает, как можно еще. Сильней. Иначе. Более ощутимо…
И каждый раз, когда движения ее руки отзываются в нем, Ане все больше хочется улыбаться… А еще укусить. Что она и делает. Тоже, как каждая порядочная кошка, лишенная глажки. Прикусывает кожу на спине.
Снимает с себя Анины руки, поворачивается сам, придерживает за плечи ее, вжимает спиной в кафель, смотрит в лицо…
Ухмыляется, потому что она-то смотрит не в ответ, а ниже. Значительно. А еще потому, что без страха.
Не сразу, но девушка поднимает взгляд, пытается улыбнуться, сглатывает нервно, снова тянется — губами ко рту, пальцами к силе и нежности.
Пускает мужской язык в рот, сжимает рукой сильнее, скользит…
— Не зря спаивал, да? — хмурится, когда Корней отрывается, смотрит с иронией, наслаждается — продолжающимися движениями и растерянным взглядом… Улыбается, когда зеленые глаза становятся больше, в них вспыхивает возмущение, Аня пытается убрать руку, обидеться, отвернуться…
Дурочка. Ведь отворачиваться сейчас точно не надо.