Простые действия немного успокаивают и отвлекают от назойливых мыслей о предстоящем вечере.
— Когда они повзрослеют, а, Вик? — Косится на меня Леший. — Я для кого говорю про тяжелый матч, про ответственность, про личное, которое все оставляют не то, что за пределами поля, за пределами этого Дворца! — Заводится он. — Как будто у него контракта нет, и штрафов нет, а у меня нет права навешать на него этих штрафов до конца сезона. Бессмертный, мать его за ногу!
— Лёш, а ты в двадцать не был таким? — улыбаюсь ему. — Амбициозным, бесстрашным и сумасшедшим.
— Нет, конечно. — А сам смеется, и я вместе с ним. Кивком указываю ему на кружку остывающего чая. — У тебя тут всегда хорошо. Спокойно становится, и уютно как-то, — он оглядывает мой медкабинет и все же берется пить чай.
— Да брось, у Кати гораздо симпатичнее. Диванчик, конфетки, цветочки, — подмигиваю Лешему.
— Катя вредная, — широко улыбается. — А ты… — задумчиво стучит пальцами по борту кружки. — Мягкая что ли, не знаю, Вик. Я не умею красивые слова женщинам говорить, наверное, поэтому у меня с ними никогда не клеилось.
— Просто ни одна женщина не может выдержать конкуренцию с твоей работой. Сколько часов в неделю ты бываешь дома, Лёш?
Он хмурится, наверное, пытаясь посчитать, и снова тихо смеется, кивая каким-то своим мыслям. Ставит кружку на стол и поднимается.
— Спасибо, — разворачивается и в пару размашистых шагов оказывается у двери.
— Лёш, — окликаю его, — легче стало?
— Да.
Уходит, а я все же берусь за работу.
Вечером с детской тренировки приводят очередного травмированного мальчугана.
Когда все, наконец, расходятся, я еще заполняю документы. Иногда мне кажется, что эта часть работы занимает гораздо больше времени, чем мои основные обязанности. Зеваю, тру глаза и кошусь на часы в углу экрана монитора. 21:15. Еще раз зеваю и вздрагиваю от стука в дверь.
— Входите, — разрешаю я.
— Виктория Андреевна, — ко мне заглядывает один из охранников, — тут вам доставка.
— Какая еще доставка? — Поднимаюсь из-за стола и тут же сажусь обратно.