"
"Всё время от госпитализации до выписки я жил в Москве и вел более чем праведный образ жизни, только вовсе не потому, что этого требовал отец. У каждого, наверное, возникают переломные моменты, после которых всё меняется на сто восемьдесят градусов. Я понял, что больше не могу жить как раньше, выводить из себя отца очередными дебошами, не сдерживая свой горячий нрав, совершать сумасбродные поступки, зная, что мне всё сойдёт с рук. Пришло осознание, что мои действия, словно у подростка, были связаны с отцом, я уже не ждал, как в детстве, его внимания, с возрастом эта потребность трансформировалась в безразличие к нему, и его гнев приносил мне чувство удовлетворения.
И всё же мой характер оставался таким же паршивым, как и раньше, человеческие качества после детства с моим родителем оставляли желать лучшего, и порой мне казалось, что я эмоциональный калека. Мои поступки, совершённые для девушки, не имели ничего общего с благородством. С Алёной я преследовал определённые цели – я хотел получить её прощение. Покупал его деньгами, потраченными на лечение в лучшей клинике, своим временем, которое проводил с ней, своим вниманием, на которое ей было начхать.
Врачи могли выписать её и ранее, уже на следующий день после операции, но я знал, что работающая бабушка вряд ли сможет позаботиться о лежачей больной, а про мать и отца я так ничего и не услышал за всё это время и подозревал, что кроме бабушки у неё никого и нет, поэтому заранее договорился о том, что её не выпишут до того, как Алёна не встанет на костыли.
В день выписки я стал невольным свидетелем разговора Алёны с бабушкой:
– Бабуль, ну неужели нет иной возможности вернуться в город, кроме как с ним?
Речь, очевидно, шла о том, что я вызвался отвезти её домой.