Мы провели в этой глуши уже часа три, и время точно перевалило за девять вечера, но я могла лишь предполагать, потому что густые кроны деревьев и неизвестно откуда взявшийся смог наполняли атмосферу вокруг темнотой и сбивали мои внутренние ориентиры.
Кнопки открывания окон не работали, зажигание было выключено, и я оттянула ручку и толкнула дверь, выходя из машины.
– Так и будешь тут стоять? – спросила напряженно, глядя в широкую спину, обтянутую серой футболкой. Пашка не оборачивался, затянулся и медленно выдохнул дым, а потом все же снизошел до ответа.
– Спи Журавлёва, – вот и все что он сказал. Вздохнула.
– Не могу… – удрученно выдохнула, и мой взгляд утонул в пространстве. Не могу успокоиться, потому что ты тут совсем рядом, так близко, как мечтала все эти месяцы, но теперь уже мне нельзя тебя касаться, потому что у тебя есть она. А у меня только воспоминания и сожаления о неправильном выборе. – Не спится.
Суворов повернулся и вдруг ни с того ни с сего протянул мне пачку, ведя подбородком чуть вперед.
– Будешь? – и ностальгия накрыла так резко, что сердце ошиблось на удар. Тот самый первый вечер, когда мы пошли в магазин за выпивкой и курили вместе. Он учил меня затягиваться, мы смотрели на звезды и не было во вселенной двух людей свободнее нас.
– Нет, – сглотнула ком в горле и Пашка убрал пачку в карман джинсов. – Я грудью кормлю, не хочу навредить.
Суворов машинально опустил взгляд на мою грудь и тут же отвел, прочищая горло, будто спалился за чем-то недостойным.
– Расскажи о ней, – вдруг спросил, и я втянула ртом воздух, из-за неожиданности вопроса. Собираясь с мыслями, подошла к заднему сиденью и достала плед, закутываясь в него как в кокон, а потом приблизилась к Суворову и встала рядом, глядя в лесную глушь.
– Карина родилась спокойной малышкой, пол ее мне сказали только в двадцать недель на узи, на двенадцатой неделе она отворачивалась и не давала просветить, упрямая.