Нет ни одного сомнения, что Шаталов согласится на это щедрое предложение. В конце концов, дичь сама летит в руки. Даже напрягаться не стоит.
Но будто и не слышал ничего, Марк обходит машину, садится на свое место. И лишь когда шустрая женская ладонь касается дверной ручки, ненадолго прерывает молчание.
— В расписании сегодня ни одной оргии, — холодно сообщает он, опустив стекло. — Мне вполне хватит твоей подружки.
Если бы словами можно было убивать, это был бы расстрел. Причем массовый.
— Вы вообще можете думать о чем-то, кроме секса? — шиплю, как только речевой аппарат отходит от контузии.
— С недавних пор в моем доме поселилась одна языкастая особа, из-за которой секс временно под запретом.
— И... вы это делали во всем доме? — Я нервно сглатываю, вспоминая уютную гостевую комнату, где провела сегодняшнюю ночь.
— А зачем себя ограничивать? Я заплатил немаленькие деньги за этот дом. За каждую его комнату.
— Да, поняла... Можно без подробностей? — Мой румянец горит все сильнее, а во рту становится все суше.
— Можно, — как-то подозрительно быстро соглашается Шаталов. — При условии, что ты готовишь ужин.
Последнюю фразу он произносит тем же насмешливым тоном, каким говорил до этого. И я не сразу понимаю, что все серьезно.
— Мне казалось, такие, как вы, питаются в ресторанах.
— Обычно да. — Шаталов даже не косится в мою сторону. Одной рукой ведет машину, другой проверяет что-то на экране навигатора. — Но должна же ты хоть как-то расплачиваться за жилье и защиту.
— Я могу помыть пол... — Закусываю губу.
Пустой желудок тут же разрывает тишину громким урчанием.
— А ему предложишь пожевать половую тряпку?
Мужская рука ложится на мой плоский живот так неожиданно, что перехватывает дыхание.
— Он... — От горячих пальцев по коже словно огненные змейки расползаются.
Я уже знаю, что такое секс. Хорошо помню свои ощущения, когда Витя учил доставлять ему удовольствие и изучал мои эрогенные зоны. Он не ленился тогда. Щедро платил за девственность.
Однако это прикосновение Шаталова не идет ни в какое сравнение.
Марк не касается моего белья. Его жест целомудреннее, чем проповедь Папы Римского.