В будущем, когда Гера устраивал подобные разборки, ему никакие вопросы не задавали…
– Вы сейчас похожи на одного из генералов прошлого, которые считали, что солдаты – это просто пешки на поле боя, – с ходу припечатал меня Шереметев. – Вам плевать на них как на людей, вы видите в них инструмент, который должен принести победу и ничего больше. Вот только наступил двадцатый век, люди уже не готовы жить как раньше! Возможно, вы еще не понимаете этого…
Да уж, совсем не на такое продолжение разговора я рассчитывал. С другой стороны, в словах столичного подполковника был смысл.
– Знаете, что кричали солдаты на прошлой Русско-турецкой, когда их бросали на пушки Плевны? Они кричали, что офицеры их предали! – неожиданно вместо меня заговорил Мелехов.
– Что вы имеете в виду? – Шереметев надменно поджал губу.
– Я имею в виду, что все эти свободы, о которых говорят в столицах, имеют смысл там, за полем боя. А здесь у нас важна только жизнь. Солдаты идут за офицерами, пока верят, что мы ведем их к победе.
Слова Мелехова прозвучали одновременно как одобрение и как угроза, но ему удалось заставить задуматься и меня, и Шереметева. Впрочем, мы еще не договорили.
– Что ж, если все сказали, что хотели, я тоже закончу свою мысль, – продолжил я.
Вот теперь я закончил. Мелехову с Шереметевым добавилось, над чем поразмышлять, но это вовсе не значило, что у нас есть время только для этого. Да, мы немного помолчали, но только пока шли до нашей линии укреплений, которую осматривали и дорабатывали каждый день.
– Очень хорошо, – я оценил глубокие окопы, вырытые неровными линиями, чтобы резкие изгибы могли защитить от случайно залетевших снарядов.