Нэлл хотела, чтобы Беатрис немножко привыкла, прежде чем оставлять ее там на целый день, когда ей придется выйти на работу.
— Истерика, рыдания. Прямо настоящий скандал. Все остальные мамаши пялились на нас.
— Кто-нибудь помог успокоить Беатрис? — спросила Фрэнси.
— Да это не она рыдала, — сказала Нэлл, — а я. — Она высморкалась в скомканный бумажный платочек. — Я вела себя, как полная идиотка.
Колетт села рядом с Нэлл и обняла ее, а Фрэнси застыла на месте. Как Нэлл смогла это сделать? Она оставила своего собственного ребенка на целый день с совершенно незнакомыми людьми.
— Все же наладится, правда? — спросила Нэлл, пытаясь отыскать в сумке чистую салфетку.
— Конечно, наладится, — сказала Колетт. — Очень многие женщины все время пользуются яслями.
— Я знаю, — кивнула Нэлл. — Учитывая, сколько мы платим за эти ясли, я надеюсь, что они к моему приходу отполируют ей ногти, положат на веки кружочки огурца, а молоко подадут в кубке. — Она вытерла глаза, на правой щеке остался подтек от туши. — Мне так стыдно, что я уволила Альму, но мне ничего не оставалось.
— Какая мерзость, — сказала Колетт. — Чарли сегодня принес газету, там фотография Альмы с дочкой на детской площадке. Они ее оттуда вытурили.
— Я на грани, — сказала Нэлл. — Постоянно придираюсь к Себастьяну. Меня бесит все, что он говорит. А Беатрис опять стала просыпаться каждые несколько часов.
Колетт подошла к кухонной стойке и взяла картонную коробку из кондитерской:"
"— Облегчение небольшое, но я купила шоколадные маффины.
Нэлл села на диван:
— Я нет, я уже четыре чашки выпила.
Фрэнси подошла к широкой деревянной барной стойке, которая отделяла кухню от гостиной. Она провела рукой по гладкому дереву, белоснежной разделочной поверхности, по большой двойной раковине.