У нее было кровотечение. Если она не поправится…
Килдэр прервал его:
— Она поправится, Брукфилд. Скажите мне, что надо делать, чтобы ускорить выздоровление.
— Вы можете попробовать попоить ее, и я оставлю успокоительное. И раз уж я здесь, я могу взглянуть и на новорожденных.
И вдруг Шону не захотелось выслушивать его напыщенное мнение о своих детях.
— С ними все будет в порядке, доктор. Сколько я вам должен?
Врач взглянул на маленький жалкий сверток на широкой кровати.
— В порядке? Мне так не кажется.
— Убирайтесь, — коротко приказал Шон. Он закрыл глаза. «Господи, смогу ли я пережить эту ночь и обойтись без насилия?» — подумалось ему. — Пэдди! — проревел он.
Он молился, чтобы слова Брукфилда не проникли в забытье Эмерелд. Со слухом у нее все было в порядке, она реагировала на его голос. Шон присел рядок и стал успокаивать ее уверенным голосом, хотя никакой уверенности он не чувствовал:
— Наши дети здесь, с нами. Они поели и теперь спят. Я пойду и принесу тебе попить, у тебя губы совсем пересохли.
Он начнет с холодной воды. Если Эмерелд это удержит, тогда придет очередь ячменного отвара. О'Тул принес по чашке того и другого, поставил рядом с кроватью и задумался, как ему напоить ее, чтобы она не поперхнулась жидкостью. Убрав подушку у нее из-под головы, он сел, прислонившись к спинке кровати, бережно приподнял ее за плечи и прижал к своей груди.
Голова Эмерелд удобно покоилась на его плече. Шон поднес чашку к ее губам и заставил сделать глоток, приговаривая:
— Вот славно, вот хорошо! Ты так хочешь пить, и никто тебе не дал.
С бесконечным терпением и уговорами ему удалось скормить Эмерелд полчашки ячменного отвара. Когда он почувствовал, что она не может проглотить больше ни капли, Шон отставил чашку и нежно обнял молодую женщину. Она по-прежнему горела в жару, но, казалось, успокоилась в его объятиях.
Шон надеялся, что Эмерелд чувствует его близость, понимает, что он вернулся к ней.