– Райан, ты же знаешь, я практически боготворю землю, по которой ты ступаешь, поэтому говорить тебе, чтобы ты не заходил в мой дом, или не просить тебя оставить автограф на плакате с твоим изображением, который висит у меня в игровой комнате, – значит испытывать мои возможности по максимуму. Но она не готова, и она тоже мне дорога, поэтому я собираюсь принять ее сторону в этом вопросе.
– Я знаю, что она расстроена, но если я смогу просто поговорить с ней, все будет хорошо…
– Она не хочет с тобой разговаривать.
Райан умолкает:
– Она так сказала?
– Дословно.
Еще одно неловкое молчание.
– Дай ей немного времени. Я уверен, что она придет к тебе, когда будет готова.
– Черт, – выдыхает Райан, и снова повисает тишина, как будто он смиряется с тем фактом, что сегодня вечером мы не будем разговаривать. – Ты присмотришь за ней ради меня? Убедишься, что с ней все в порядке?
– Конечно.
– У тебя есть еда, которую она может есть? – Я могу только представить ужас на его лице, когда его глаза блуждают по грязному дому хоккейного братства.
Последнее, что я слышу, – это как закрывается входная дверь, прежде чем открывается дверь моей спальни.
Рио стоит в дверном проеме со спортивной сумкой в руке.
– Я знаю, ты на него злишься, но позволь мне рассказать об этом моменте. Инди, это было самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать.
– Спасибо. Прости, что заставила тебя это сделать.
Он бросает на кровать спортивную сумку.
– Он принес это для тебя. – Рио поворачивается, чтобы уйти, но снова останавливается в дверях гостевой комнаты.
– Он опустошен, Инд.
Я киваю, слишком хорошо понимая это чувство.
– Я тоже.
Сочувственно улыбнувшись, он оставляет меня на ночь одну.
Суровая реальность такова, что я люблю Райана ничуть не меньше, чем любила этим утром, но осознание этого причиняет еще бо́льшую боль от осознания того, что мы не на одной волне. Просто то, что наше будущее не совпадает, не значит, что любовь, которая изменила мою жизнь, исчезла.
Открыв сумку, я нахожу сверху пижаму.