Савватеева окинула их злобным взглядом в узкую щель между железной дверью и косяком, держась за стальную дверную цепочку. Внутрь не пустила, фотографию смотреть отказалась и закричала:
– Допрашивать меня явились? Без вас хватает допросчиков! Идите отсюда!
– Ах, ты… – Адель тоже разозлилась не на шутку. – Мой муж твоего не убивал, наоборот…
– Моего тоже убили. Он кровью истекал, валялся на дороге, и ни одна собака не помогла! – Она разрыдалась, а потом вдруг накинулась на Адель: И не жалуйся! У тебя всего полно – и деньги, и особняк, а у меня ничего не осталось, даже квартиры.
Она с грохотом захлопнула стальную дверь, лязгнула запорами. Адель стукнула кулачком в толстое железо, закричала с противной базарной интонацией:
– Другую квартиру купишь, небось, не прогуляла денежки! Нечего эту было продавать втихаря!
– А ты иди отсюда со своим хахалем! – в тон ей раздалось из-за двери. – Мужика похоронить не успела, а уже вовсю…
Вовец потянул Адель с лестничной площадки, но она вдруг резко вырвалась, снова подскочила к двери и яростно заколотила обеими руками.
– Гадина! Гадина ползучая!
Вовец только вздохнул: а ведь, вроде, подружками считались. Самое гиблое дело для мужика – урезонивать расходившихся баб. В конце концов Вовец просто взвалил брыкающуюся подругу на плечо и так спустился по лестнице. Всю дорогу она дрыгала ногами и ругала не только Савватеиху, но и его до самого автомобиля. Потом успокоилась, и они мирно добрались до Аксюткино, домой, так сказать."
"Сегодня с Вовцом приключился приступ филантропии.
Он завернул десять тысяч рублей в газетку и быстренько уговорил Адель сгонять в деревню.
После ужина он показал Адели содержимое атташе-кейса. Кроме долларов, конечно. У неё своих, небось, навалом. Толстую пачку зеленых схоронил на прежнее место – в валенок в рыбацкой кладовке.