На глазах у неё мерцали слезы обиды, но она, сцепив руки перед собой, гордо подняв голову, медленно пошла вдоль дома.
Старуха осталась вопить на углу. Одной рукой она тыкала вслед Адели, другой обличающе указывала на пострадавший куст. Пара таких же пенсионерок внимала ей с отдаленной лавочки, одобряя кивками. Вовец выломился из прибрежных зарослей, на ходу отдирая от рукава сухие головки репейника. В груди у него все ещё подергивалась какая-то нервическая жилка отвращения и ужаса, как у человека, выбравшегося из кровавой драки, но не успевшего никого как следует ударить.
– Ну, в чем дело?! По родной земле уже ходить запрещено? Приватизировала, что ли, или так, самозахватом? Не вижу документов! – Бабка опешила, но тут же пришла в себя и заверещала пуще прежнего. Но Вовец не слушал, он завелся, его несло, как КАМАЗ по гололеду. Он тоже прибавил громкость.
Он замолчал, принялся разглаживать листок на ладони, внимательно его разглядывая. Бабка тоже затихла, уставилась округлившимися глазами.
– Сама употребляешь или на продажу? – как бы между прочим тихо спросил Вовец, убирая листочек в нагрудный карман.
– Ты чего, чего, – растерялась бабка.
– Я-то ничего, – многозначительно сказал Вовец, – а тебе за плантацию наркотиков тюряга светит. Вон, кстати, и милиция едет, пойду встречу.
Действительно, вой сирены милицейской машины раздавался все громче. Похоже, кто-то из обстрелянных на мосту позвонил с ближайшего автомата по 02. Вовец быстрым шагом бросился догонять Адель, краем глаза успев заметить, как вредная старуха бесшумно юркнула в подъезд.
Перспектива стать свидетелем и лишний час объясняться с милицией Вовца нисколько не привлекала. А если ещё кто-то скажет, что это за ними гнались, а они под мост лазили? Тут до завтра можно застрять. Ему самому ситуация была предельно ясна: угроза миновала, ""одних уж нет, а те далече"". Еще полно своих дел, надо пошевеливаться.
* * *
После некоторого размышления решили в квартиру не подниматься, а сразу сесть в машину и уехать. Издалека осмотрели двор.