На буфете стояла бутылка воды рядом с бутылкой виски.
Келлер утер нос рукавом, взял стакан и поставил его на столик рядом с креслом, а потом вторично указал Миллеру на дверь, добавив, что Индиане незачем знать об этом вульгарном эпизоде. По словам Миллера, на этом все и кончилось, он вернулся в грузовичок и отправился обратно в Сан-Франциско, но почувствовал, что совершенно вымотался, к тому же начало моросить, отблески фар на мокрой дороге слепили его — забыл надеть контактные линзы, какие всегда носил, — и решил, что благоразумнее будет немного отдохнуть на обочине.
— Я не убивал его, Педро.
— Если бы я думал иначе, меня бы здесь не было. Ты оставил море следов, включая отпечатки пальцев на звонке, стакане, бутылке с водой и кто знает, где еще.
— Мне нечего было скрывать — зачем же стал бы я думать о треклятых следах? Если не считать разбитого носа, Келлер чувствовал себя превосходно, когда я оставил его.
— Нелегко будет убедить в этом полицию.
— Не стану и пытаться. Боб Мартин меня ненавидит, это чувство взаимно, ничто не доставит ему большего удовольствия, чем обвинить меня в смерти Келлера, а если повезет, то и в остальных недавних убийствах. Он знает, что мы с Индианой друзья, и подозревает, что мы были любовниками. Когда мы встречаемся, возникает такое напряжение, что в воздухе искры проскакивают; мы иногда пересекаемся в тире, его раздражает, что я стреляю лучше, но больше всего бесит то, что его дочь ко мне привязана.
— Что ты собираешься делать?
— Разберусь с этим делом по-свойски, как всегда. Найду убийцу Келлера до того, как Мартин посадит меня в тюрьму и закроет дело. Я должен исчезнуть.
— Ты с ума сошел? Сбежать — значит признать себя виновным: лучше давай поищем хорошего адвоката.