Не знаю почему, но я позволила привлечь себя чуть ближе, соприкоснулась с жесткой тканью делового костюма и впервые пожалела, что на мне было так много одежды.
Голова перестала гудеть. Шум оборвался так резко, будто кто-то нажал на кнопку. Осталась лишь тишина, заполняемая дыханием и тем самым звуком, который бывает, когда губы встречают другие губы.
Он целовал нежно. Так же нежно, как и обнимал. Его губы были мягкими. А я ведь упорно считала, что тонкие бледные губы на этом лице должны быть исключительно холодными и безжизненными.
Переместив ладонь чуть ниже, дотронулась до перламутровой пуговки. Ткань пиджака была жесткой, а вот рубашка мягкой и теплой. Его тепло. Поднимая ладонь выше и выше, я считала пуговки. Первая, вторая, третья.
Галстука на нем не было. Поэтому очутившись на воротничке, мои пальцы не встретили преград.
А ведь мы были похожи. Слишком похожи…
Его губы замерли и отпустили мои.
Я открыла глаза и нырнула в бурю. В самый ее центр. Он лишь казался спокойным. Внутри мужчины бушевал шторм.
– Хватит?
Он выбросил меня из пучины. Одно слово, такое ненужное сейчас, поставило точку.
– Да.
***
Дверь за его спиной захлопнулась. Натан остановился на лестничной площадке и прислушался. Казалось, будто откуда-то доносился стук. Рваный, громкий, ужасающий. Подняв руку, он положил ладонь на грудь и нашел источник шума. Его сердце… его проклятая мышца жила своей жизнью.
Сжав ткань на груди, он комкал белоснежную ткань рубашки, не заботясь о том, что под пальцами оставались мятые следы. Он, который ненавидел беспорядок, ненавидел хаос, готов был сорвать с себя одежду, вынуть свое тело из кожи и бросить все это здесь.
Почему именно она? Почему с ней ненавистная мышца оживала?
Натан не находил ответа.
Его пальцы расслабились. Рука опустилась и повисла вдоль тела.
Не оглядываясь, он приблизился к лифту, но, так и не решившись нажать кнопку, спустился по лестнице.
Улица встретила его холодным порывом ветра. Сентябрь в самом разгаре.