Что у меня есть большой и сильный старший брат, который сейчас утирает слезы вины со своего лица и тихим голос просит у меня прощение, целуя в макушку. Просит так, что доверчивое детское сердечко наивно прощает и пылает надеждой, что он все исправит. Что он будет рядом, как Гелька, и никто нас больше не тронет. Вадик тогда был самим воплощением вины и отчаяния. Как сейчас. Правда, продлилось это всего два дня. Но эти два дня отпечатались в памяти.
Дура. Возьми себя в руки. Выдох, сквозь стиснутые зубы, и осознание, как трещит плотина, удерживающая ледяные, непростительные воды прошлого.
Но воспоминания разбередили душу, вызвали из темных уголков души все то, что я тщательно туда загоняла. Пытались сорвать опечатанные двери и впустить гребанную надежду, которая взорвала бы мои обещания самой себе, и беспощадно изрезали душу острыми осколками. Нельзя так. Нельзя этого позволить. Он враг. И всегда им был, что бы он сейчас не говорил. Но губы сковало жалким таким по-женски идиотским ожиданием.
— Ночью снилось, как я тебя с Гелькой на день города повез. — Его вторая попытка завязать, второе лучшее воспоминание моего детства, вызвавшее болезненный отклик далеко в душе. — Помнишь, как ты липла к окну старого ПАЗика и смотрела, почти не моргая. Гелька все хихикала, а я ее одергивал, чувствуя вину, что ты кроме задрипанной деревни больше ничего и не видела. Лето только кончалось, так тепло было на улице, пахло вкусно… Концерт помнишь на площади? Я тебя еще на плечи посадил, чтобы лучше видно было.
С моих губ сорвался всхлип. Я испуганно зажала себе рот рукой, почти ничего перед собой не видя из-за застилающих глаза слез.