Со своей стороны я тоже стараюсь быть ей полезен, подкармливаю, если нужно – защищаю. А ещё она, как никто до неё, умеет слушать. Иногда, понимаешь ли, хочется выговориться, но у каждого человека или оборотня есть и своя жизнь, свои беды и неприятности, поэтому про чужие им слушать не интересно. А волчица никогда не перебивает, не переводит разговор, не отворачивается. Я вижу, что она слушает, сочувствует, негодует и поддерживает. Здесь это дорогого стоит. Думаю, твоё наказание даст нам много полезного. Я стал спокойнее воспринимать случившееся, вижу, сколько сам наломал дров.
Мужчина помолчал, отвернув лицо от жаровни, потом потянулся, подкинул пару небольших веток, и несколько минут оба безмолвно наблюдали, как огонь голодными языками уминает угощение.
- Ольга же, - Илья снова взял паузу, собираясь с мыслями, - украла сердце моего волка и устроила из моих мозгов калейдоскоп. Я с ума сходил от ревности и желания пометить, утащить и… Но сейчас, когда у меня нет связи с Севером, я больше не ощущаю болезненной тяги и не уверен, что хочу её вернуть.
Мужчина опять подкинул в жаровню веток, а потом вдруг засуетился, вставая.
- Сейчас снега в чайник наберу, что зря топливо жечь? Вскипятим чаю.
Отец не протестовал, не отказывался. Спокойно дождался, когда сын вернётся, подвесит за крючок над жаровней закопченный чайник и продолжит разговор.
- Мне раньше никогда не доводилось наказывать самку. Наверное, наши предки были мудры, установив закон, по которому пороть провинившуюся волчицу должен только её муж.
- Теперь ты знаешь, - негромко бросил отец.
- Да, теперь я это знаю, - кивнул Илья. – Вид обнажённых ягодиц, красные отпечатки на коже, извивающееся тело в руках, запах возбуждения и боли – думал, что схожу с ума.
Волк выдохнул сквозь стиснутые зубы, отвернулся. Помолчал.
- В общем, потом она тоже кричала, но уже совсем не от боли. Мы завелись так, что я думал – задымятся даже стены.