А ведь это был ей самый большой страх, и она не раз Нику об этом говорила. А он что? Он уверял ее, что никогда не променяет свою любимую девочку на избалованных, гламурных особей женского пола. И променял.
Солгал получается. И теперь оправдывать себя было настолько противно, что хотелось сдохнуть, на этом самом месте. А перед глазами так и стоял полный боли и разочарования взгляд Ани. И ему было бы в сотню раз легче, будь там ненависть, обвинение, обида, жажда ударить больнее, но это всего не было, а разочарование было и такое, что Нику на стену лезть хотелось.
А ведь она подпустила его к сыну, несмотря на его предательство, несмотря на то, что он ушел, ничего не сказав, а теперь, спустя пять долгих, мучительных, лет, свалился словно снег на голову и разрушил ее размеренную жизнь, разгромил все к чертям собачьим, словно слон, случайно забредший в маленькую посудную лавку. И он снова все испортил, снова, своими же руками разрушил то, что обрел. Бульдозером прокатился по руинам их с Аней отношений, их, когда-то такой необыкновенной любви, от которой он так просто отказался.
Он ненавидел себя, так люто, как никого в своей жизни не ненавидел. Варшавского просто разъедало чувство отвращения к самому себе, и сложно было представить, что, мать его, он должен сделать, чтобы заслужить, если не прощения, то хотя бы снисхождения."
"Потому что такое не прощается и не забывается. За такое гонят поганой метлой. И будь он на месте Ветровой, на пушечный выстрел бы себя к сыну не подпустил. И она не подпустит.
Он не помнил, как дошел до машины, как завел двигатель и выехал на проезжую часть, битком набитую машинами, что в общем-то было довольно странно для их города в такое время.
У Ветровой не было ничего, кроме квартиры, доставшейся ей от матери.