Нина решила, что нельзя увидеть лица тех, кто присутствовал на оглашении приговора, и соврала. Она рассуждала просто: «Видео нет, скажу, что меня на суде не было, проверить это невозможно». На мои слова, что в помещении толкалась уйма репортеров, Волынкина внимания не обратила. А зря! Потому что почти у каждого корреспондента имелся фотоаппарат. Вот тут у меня копии газетных материалов, рассказывающих о процессе над Родионом Козланюком, все они снабжены снимками. Например, на этом запечатлено, как он толкает последнее слово.
Медсестра молчала. Я повернулась к Милову:
– Валерий Борисович, вы ни малейшего отношения к Козланюку не имеете, вас невозможно заподозрить в предвзятости. Скажите нам, кто находится среди публики?
Владелец медцентра взял в руки листок.
– Волынкина и Михайлова. Без сомнений, это они.
– Ай-ай-ай, Ниночка… – укорил рассказчицу Федор Иванович.
Медсестра разрыдалась и начала каяться. Мол, не знала она про обитель, и все. Считала Родиона монахом, который из-за нее совершил грех. А еще Козланюк сказал ей, что у него были богатые родители, после которых осталось много денег. Родион Харитонович очень заботился о Нине и мальчиках, но наследником считал исключительно Ростислава, потому что тот родился на десять минут раньше Святослава. Нина была счастлива, ее не напрягало, что любимый не записал мальчиков на себя.
– Вот дурочка! – не выдержала Надежда.
Нина покосилась на нее, но не прервала рассказ:
– Через некоторое время после того, как отец моих близнецов исчез из поля зрения, ко мне приехала Ксения и показала надетый на запястье браслет. Я сразу узнала украшение, которое не снимал Родион, и испугалась, решив, что он мертв. Но Михайлова меня успокоила, объяснила, что она сестра Роди.
– М-да… – крякнул Валерий Борисович и закашлялся.
Нина прижала руки к груди и заговорила еще быстрей. Я молча слушала ее торопливую речь, из которой следовало вот что.