Прохор не играл в князя — он им был, даже без титула и земель.
«Я могла бы ему подчиниться», — мелькнула предательская мысль, и княжна почувствовала, как пылают щёки. — «В бою и… не только».
Сердце пропустило удар, а по спине пробежала дрожь. Засекина стиснула кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляла, возвращала контроль.
Она резко мотнула головой, отгоняя наваждение. Нельзя. Глупо. Опасно. У неё есть цель, и эта цель — не романтические грёзы.
И всё же…
Ярослава вспомнила о долге.
Княжна поймала себя на том, что улыбается.
«Один танец, — пообещала она себе. — Всего один, а потом — обратно к делам».
Но даже произнося эти слова в мыслях, Ярослава знала, что обманывает себя. Потому что впервые за долгие годы потребность в отмщении не занимала все её мысли. Впервые появилось что-то, ради чего хотелось жить, а не только выживать.
А перспектива танца с молодым воеводой не казалась такой уж неприятной обязанностью.
Скорее наоборот.
* * *Вокруг царила суета — возвращение колонны, разгрузка раненых, громкие голоса бойцов, рассказывающих о бое. Но в моей голове звенела тишина. Я стоял во дворе острога перед двумя накрытыми плащами телами и не слышал ничего, кроме этого проклятого звона. Михаил Сурков и Пётр Ивашин — оба из числа первых дружинников, пришедших ко мне ещё в начале весны.
— Кто-то должен сказать их семьям, — тихо произнёс стоящий рядом Борис.
— Я сообщу, — ответил я, не отрывая взгляда от погибших. — Это моё бремя.
Первым я навестил дом Сурковых. Небольшая изба на окраине Угрюма, аккуратный огород, дымок из трубы. Анна открыла дверь, и по моему лицу всё поняла.
— Михаил? — выдохнула она.
— Он погиб как герой, защищая товарищей, — сказал я, глядя ей в глаза. — Если бы не он, мы бы потеряли больше людей.
Женщина медленно осела на порог. Из-за её спины выглянули двое детей — мальчик лет десяти и девочка помладше.
— Папка? — тихонько спросил мальчишка, и в его голосе уже звучало понимание.
Я присел на корточки перед ними. Подбирать слова в такой ситуации было мучительно.