Когда Жако пришел, то не позволил себе ни единого замечания насчет моего лица, только попросил присесть у зеркала и, достав из сумки косметику, начал колдовать: втирал мне в кожу какие-то жирные крема, наносил точечно некую вязкую субстанцию, пудрил… Закончив, он развернул меня лицом к зеркалу.
Честно говоря, такого эффекта я не ожидала – кожа действительно выглядела гладкой и матовой!
— О-о, — выдохнула я, круглыми глазами смотря на себя… прежнюю.
— Я же говорила, — с радостью произнесла Нереза, чье кругленькое румяное лицо отразилось в зеркале рядом с моим.
Мужчина едва заметно улыбнулся и спросил:
— Вы довольны, эньора?
— Ты и правда мастер. То есть вы…
— Можете обращаться ко мне, как вам удобно, эньора.
— Научи меня краситься так, Жако. Мне это теперь жизненно необходимо.
— Конечно. Косметика в вашем распоряжении.
Следующие пару часов мы с Нерезой осваивали великое искусство макияжа – или грима? Управляющий разъяснил свойства каждого средства в своем арсенале, а также научил нас, как правильно работать кистями, пуховками, пальцами, и, помимо этого, предложил мне укладывать волосы так, чтобы они или отвлекали внимание от шрама или прикрывали его.
Овладев азами, обрадованная Нереза не смогла сдержать эмоций:
— Это просто спасение! — воскликнула она, глядя на меня. — Совершенно не заметно, что что-то не так! И прически какие интересные; я теперь вам всегда буду волосы набок укладывать, эньора.
— Макияж выдержит дождь, но его нельзя смазывать рукой или одеждой, — напомнил Жако.
— Что у меня шрам? — продолжила я.
В комнате после моих слов повисло молчание, словно я сказала что-то непристойное. Так, наверное, и есть в этой проклятой патриархальной империи: иметь шрамы на теле позволено только мужчинам, а женщины должны быть безупречны.
— Верник весь в шрамах, — проговорила я.
— Не смейте так говорить! — рассердилась Нереза. — Вижу я, к чему все идет… знаю, о чем вы думаете… Доигрывайте партию до конца, эньора. Рензо, как яблочко спелое, упал вам в руку, так не смейте его уронить! Берите свое!
— Если вы выйдете за Верника, эньора, — вставил Жако, — я буду очень сильно удивлен.
Неодобрение этих двоих было таким явственным, что ко мне аж вернулась обыденная насмешливость.