До темноты развели узников по баракам. Колоннами, внутри лагеря, без сопровождения собак. И все стихло. Правда, еще часа два после этого отдельные, хотя и редкие, хождения продолжались. А потом лагерь замирал до утра. Если не считать смену часовых и обход бараков группой охранников, которые через час после вечерней переклички снова проверяли людей на нарах — осмотром. Даже Игната, наблюдавшего со стороны, раздражала такая дотошная цепкость фашистов в отношении заключенных. Они как бы неотрывно держали пальцы на горле пленных.
Разведчик высчитал, что интервалы темноты на каждой стороне периметра — слева и справа от вышки — длятся по две-три минуты.
Разведчик извлек кусачки и, едва погас в очередной раз прожектор, метнулся к ограждению. Привычным движением, сотни раз отработанным на передовой, беззвучно перекусил проволоку, нырнул под нее, отбежал метров тридцать и, уже не таясь, уверенной походкой немецкого охранника, хозяина, двинулся к бараку.
Войдя в барак, почти наткнулся на полицая, который услужливо вскочил, вытянулся и хотел доложить незнакомому офицеру-эсэсовцу:
— Господин оберштурмфюрер...
— Нэ натто! — Игнат махнул рукой, подтверждая свои слова, и прошел в барак. Охранник последовал за ним.
То, что в бараке оказался русский охранник — упрощало дело. Ведь Игнат не знал немецкого. Окажись здесь охранник из немцев, пожалуй, не удалось бы обойтись осанкой и жестами.
Разведчик в сопровождении полицая прошел к нарам, глянул на третье и четвертое место на верхних нарах. Четвертое пустовало, на третьем лежал лицом вниз человек. Игнат молча указал на него. Охранник ткнул заключенного, тот моментально спрыгнул на пол и вытянулся.
Это был изможденный человек, с обросшей рыжей щетиной лицом, небольшого роста. В глазах у него метался страх.