Прямо в огромное облако дыма, стелющиеся по реке — вот куда надо было палить из всех стволов. Под его покровом к плавному подъему с удобной каменной лестницей, ведущему от воды к крепости для разгрузки-погрузки, неслись остроносые шикары, набитые до отказа штурмовиками. Кашляющие от дыма, несмотря на влажные повязки на лицах, со слезящимися глазами, сжимающие в мозолистых руках оружие или весла. Гуркхи, самые проверенные люди Радиши, казаки и сикхи из отряда Грекова — он тоже вызвался пойти в первых рядах десанта, сообразив, что наболтал лишнего в присутствии полковников.
Штурм… Под громкий плеск весел и журчание воды под килем нашей лодки я думал не о предстоящей смертельной схватке, не о разводе с афганцами, а о Марьяне, о ее чувствах ко мне и последней матримониальной атаке.
В лицо ударили жар, от которого затрещали волосы, и языки пламени — мы слишком приблизились к брандеру.
— Сядь, задницу прищеми! — заорал на молодого рулевого старый казак с острого носа лодки. — А вы — табань! Сгорим под литавры! — набросился он на гребцов.
Казаки продержали весла в воде, гася скорость. Лодка чуть отдалилась от нашего жарко пылающего укрытия.
Так и Марьяна ночью пылала, стреляла угольями из глаз, когда ввалилась в мою комнату с очевидными намерениями и обнаружила в моей постели двух малышек-сундари при весьма пикантных обстоятельствах. Как она на них орала — похлеще ветерана-впередсмотрящего на гребцов, которому их старания чуть не сожгли бороду. Да что там орала — она девчонок за черные косы вытащила из моей постели и исчезала, как ночной кошмар. Не себе, не людям!
Со стен загремели пушки, вокруг взметнулись водяные фонтаны.