Индийский поход. Атаман

Воздух в залах Воронцовского дворца, стряхнувшего с себя мальтийские кресты, был напоен ароматами дорогих духов, табака, свежих цветов. Сотни свечей в массивных бронзовых люстрах и хрустальных бра бросали золотистые блики на позолоту стен, на мраморные колонны, на лица скрытых под масками дам и кавалеров. Шелка и атлас, парча и бархат, кружева и перья — все смешалось в причудливом, постоянно меняющемся узоре. Здесь были шуты и пастушки, рыцари и восточные красавицы, римские императоры и греческие боги.

Слышались обрывки французской, немецкой, русской речи, перемежающиеся смехом, шутками, легким флиртом. Под сводами залов звучала музыка — то игривые контрдансы, то быстрые менуэты.

Александр невольно улыбнулся. Это было именно то, что ему было нужно. Дышать свободно, чувствовать себя не столько монархом, сколько человеком среди людей, танцевать, флиртовать с дамами. Он скользил взглядом по толпе, наслаждаясь этим калейдоскопом образов, этой игрой, что позволяла на время забыть о бремени короны.

"

"И тут его взгляд за что-то зацепился. Сначала за одну фигуру, потом за другую, за третью. Маскарадные костюмы, столь разнообразные, вдруг явили неожиданный, тревожащий цвет и наряд, помпоны на черных смушковых шапках с алым шлыком. Все чаще и чаще в толпе мелькали синие чекмени. Не стилизованные, не театральные, а настоящие, казачьи — такие, кои он буквально на дня утвердил как единую форму для войска Донского. С характерной запашкой, с высокими воротниками и серебряными эполетами-погонами и красными лампасами на брюках.

Некоторые были не по-уставному отделаны богато, с золотым шитьем и меховой оторочкой, другие — более простые, но безошибочно узнаваемые. И их было много. Десятки. Аристократы, столичные денди, высшие чиновники, офицеры гвардии — те, кого Александр хорошо знал, — разгуливали по балу в только-только недавно придуманных казачьих мундирах.

Легкая улыбка сошла с его лица. Сначала пришла легкая досада, затем недоумение.

Откуда такая мода? К чему эта демонстрация? Казаки… Его раздражали казаки. Их независимость, их вольности, их необузданный дух… Отец их любил, слишком любил, оттого и пошли они на эту безумную авантюру, которую он, Александр, теперь не знал, как разрешить. Он и форму эту новую придумал, чтобы узду накинуть на своеволие донское, загнать его в уставные отношения, придать казакам подобие регулярности. Это была не награда, не царская милость — удавка.