Индийский поход. Атаман

При виде меня она перекрестилась (!) и произнесла вслух на языке Вольтера:

— Дева Мария и святой Иосиф! Это кого же к нам занесло?

— Имею честь представиться, ваша светлость! — продолжил я свою домашнюю заготовку. — Командир собственного отряда Петр Черехов к вашим услугам! Прямиком из России!

— Russe??? — пораженно вскричал какой-то француз.

— А Russian? — нахмурился грозный тип-усач в треуголке с пером цапли, прикрепленной к шляпе с помощью большого рубина.

— Руси? — мило проворковала женщина и поманила меня пальчиком, приказав, чтобы подали лестницу.

* * *— Вся эта история не стоит и выеденного яйца, — несколько развязно объявил мне последний фаворит Бегум Сумра, Джордж Томас, неистовый ирландец, на щите которого следовало бы написать девиз: «наглость — второе счастье»."

"В обществе разноплеменных ландскнехтов княжества Сардхана, среди этих сухопутных корсаров португальского, голландского, французского, швейцарского и немецкого происхождения, он умудрился выделиться не по-детски.

Бедняк, познавший в детстве и нищету, и голод, прискакал ко двору вдовой княжны, после того как дезертировал из Ройял Нэви, спрыгнув с борта корабля и вплавь добравшись до берега сквозь кишащий акулами залив и немного покуролесив на суше. Долго промышлял одним лишь разбоем, но, прослышав о княжестве «джентльменов удачи», заявился сюда и предложил свою шпагу. На беду Бегум, она приютила скитальца, и он ей отплатил сполна за доброту и ласку. Поднял мятеж в рядах наемников, его люди под шумок прикончили очередного фаворита княжны, а Томас подстроил все так, будто спас жизнь правительницы. В награду он получил самую красивую одалиску из гарема давно почившего Сомбре и положение негласного правителя княжества. По крайней мере, в военных вопросах — в дела гражданские он не лез, и Бегум Самбру великолепно управлялась со своим княжеством, даря своим подданным покой и процветание, а наемникам — своевременную выплату жалования. Так было. Но это благополучие оказалось под угрозой из-за очередной свары маратхов.

— Что вы называете невыеденным яйцом, милейший? — перевел мои довольно вызывающие слова Рерберг.

Я поглядывал на это ничтожество Томаса с видом абсолютного превосходства. Руки так и чесались как следует его проучить. Он как был, так и остался пошлым плебеем, деревенщиной, хабальником, сколько бы золота и жемчугов на себя ни нацепил.