Индийский поход. Хорунжий

— Не все коту масленица, — кричал нам каждый второй из проходивших полков. — Теперь наш черед торбы набить!

— Смотрите, чтобы вам морды не набили! — огрызались платовцы незлобно, шутейно.

Дошутились!

Второй корпус продвигался к Мангиту медленно, кроваво, отбивая атаку за атакой, волну за волной. Туркмены как с цепи сорвались. Они рвались к обозам — одна большая конная группа отвлекает, другая резким наскоком прорывается к повозкам и верблюдам. Казаки, помятуя об опыте боя под Куня-Ургенч, перешли на огневое отражение атак.

Спешивались, укрывались за импровизированными баррикадами и били, били, били… Потери нападавших исчислялись тысячами, но и нашим доставалось. Бывало, туркмены-удальцы прорывались сквозь плотную огневую завесу, приходилось бросаться в шашки и терять товарищей от ловкого клинка, от выстрела в упор из пистолета. Поток раненых устремился обратно в Ходжейли, а мы только стискивали зубы и уже рвались в поход.

На третий день Платов поднял наш корпус, и полки двинулись вслед за бузинцами.

Тяжелое зрелище предстало нашим глазам: разбитые повозки, свежие могилы с крестами, изрытые опаленные обезображенные поля. Мангит предстал перед нами горящим факелом — бузинцы предали город огню и мечу, никого не щадя.

— Здесь жили потомки тех, кто вырезал отряд Бековича, — рассказал мне Дюжа, случайно встреченный на марше. — Вот они и решили, что мы идем мстить. Сопротивлялись крепко. Не только туркмены, но и узбеки. Теперь милости просят, прислали делегации, заложников предлагают.

Узбеки, киргизы и даже туркмены-чоудуры. Но только не йомуты.

За Мангитом потянулись райские места, пощаженные войной — поля с хлопчатником, тучная нива, богатые фруктовые сады. Нападения продолжались, но организованного сопротивления не было. Из-за глинобитных стен очередного пройденного поселения мог раздаться выстрел-другой, случиться ночное нападение на отдельный лагерь или гарцевание на дальнем расстоянии отряда конницы в высоких бараньих шапках, сожжение моста через канал — и все, перекаты горячей стрельбы возникали все реже и реже.

И все чаще нам попадались брошенные кишлаки. Чувствовалось, что мы сломали хребет хивинцам, энтузиазм их иссяк и единственная их теперь надежда — на крепкие стены Хивы.

21 мая мы достигли Гурлена, маленького купеческого города, за которым нам предстояло попрощаться с Аму-Дарьей и выбрать, куда сперва идем — на Хиву или Ургенч. До столицы ханства оставалось 50 верст, приближался решительный момент нашего похода.