— Я здесь квартирмистер! Немедленно выступаем. Атакуем на рассвете. Полной сотней. Быстро. Жестко. Не оставлять живых, кроме тех, кто не взялся за оружие. Особое внимание на стадо. Захватить по максимуму. Богатыршин будет с коневодами, коих с заводных оставим, охранять Волкова и Есентимира. Повозку и верблюдов оставим под присмотром киргизов. Украдут, разбегутся — плевать. В ауле добра хватит. Да и Мамаш мне пообещал, что никто с места не тронется. Он среди киргизов в авторитете. Очень он проникся, пока помогал мне с допросом.
«Джумальгедин — не чингизид, а босяк с черной душой. Обещания его — пыль, а я потомок ханов и султанов, слово свое держу крепко», — так сказал мне Мамаш, и я не то чтобы ему поверил, но понадеялся.
Урядники переглянулись — дикие крики из-под повозки им о многом сказали. Прапорщик Рерберг, кажется, возбудился и рвался поучаствовать в первом своем боевом деле, хотя и остался ошарашенным. Это было не по уставу. Не по правилам. Разведка «докладывает», а не «атакует». Но все они видели мою решимость.
— Слушаюсь, господин квартирмистер! — первым ответил Козин, и по его лицу скользнула довольная ухмылка. Он, кажется, оценил авантюру."
"— Слушаюсь! — подхватил Зачетов.
Богатырщиков, помедлив еще секунду, выдавил из себя:
— Так точно… господин квартирмистер…
Рерберг просто кивнул.
— Отлично. Урядникам — поднять людей. Тихо, без суеты. Снарядиться. Проверить оружие.
Я разошелся, чувствуя, как древняя, хищная энергия этого места, энергия, что веками обитала в степи, впитывается в меня, сливаясь с моей собственной. Нападение. Это то, что казаки делали веками. Внезапность, скорость, натиск. Это была их стихия. И моя, кажется, тоже.
* * *На рассвете, едва на востоке забрезжила светлая полоска, на горизонте показались очертания поселения — белые и серые войлочные кибитки, хаотично разбросанные кучками по склонам широкой балки в отрогах Усть-Юрта.
Мы выбрали рассвет, как наиболее подходящее время.