Индульгенция 4. Без права на сомнения

Каждая спасенная жизнь другого оплачивалась новой раной, новым ожогом каналов магии. Мы делились своим теплом, перевязывали раны друг другу дрожащими руками, спали, сменяя друг друга на часах, в эти редкие минуты тишины.

В коротких передышках, задыхаясь у жалкого подобия костра из волшебного пламени (слишком опасного здесь, но необходимого для тепла и света), мы говорили. О жизни. Она рассказывала об Изабелле — ее смехе, ее нелепых стихах, ее страхе перед грозой. Я — о своих друзьях. О их упрямстве, силе духа.

О Гиви, что никак не мог найти себе девушку, о Таньке, что с легкостью могла врезать даже самому сильному магу… Эти истории были нашими талисманами. Напоминанием, ради чего мы ползем в эту преисподнюю. Ради того, чтобы у них было будущее.

Битвы сливались в сплошной, кровавый калейдоскоп. Один монстр — огромный, многоногий скорпион из чистой тьмы, его жала излучали волны распада. Мы едва унесли ноги, оставив ему на память часть моей куртки и ожог на руке Вивиан. Другой — стая кристаллических ос, чьи жала проходили сквозь щиты.

Мы отбивались спина к спине, пока не рухнули от истощения в боковом туннеле, едва живые. Невероятно — но вся пища и вода в моем кольце испортилась. Поэтому ели мы, что придется — странные, безвкусные лишайники со стен, которые Вивиан с риском для жизни проверяла на яд. Пили конденсат со свода. Выживали. Потому что отступать было некуда. Только вниз. К Сердцу.

И вот, после бесконечного спуска по узкой, почти вертикальной расселине, где воздух гудел, будто в трубе, а камень под ногами вибрировал в такт невидимому пульсу… мы вышли.

Перед нами открылся Зал Сердца.

Он был огромен. Циклопических размеров. Своды терялись в темноте на невероятной высоте. Стены — гладкие, отполированные до зеркального блеска, словно вырезанные лучом из черного обсидиана. И в центре… в центре парил Рубин."

"Колоссальный, многогранный самоцвет кроваво-красного цвета. Он висел в воздухе, медленно вращаясь, и от него во все стороны били лучи силы.

Чистой, нефильтрованной, первозданной мощи Пустоши. Они освещали зал багровым сиянием, отбрасывая гигантские, искаженные тени. Воздух гудел, не выдерживая напряжения. Камень под ногами вибрировал, передавая в кости этот низкий, всепроникающий гул — пульс самого Сердца. Давление было таким, что уши закладывало, а в груди давило невыносимой тяжестью. Магия внутри меня взвыла от близости источника, одновременно влекущего и отталкивающего.