Но здешний социум, словно единый незрелый организм, жаждет получить большого, сильного, властного родителя, способного «защитить» от ответственности, от самостоятельности и прочих вещей, свойственных зрелости. Так чем Кобольд им не родитель? Он хотя бы образован и несет в своем нездоровом разуме некое зерно идеализма. Конечно, он подстроит любую свою потребность под идеологию, даже если при этом начнет утверждать ровно противоположное тому, что говорил минуту назад, но и этим не слишком будет отличаться от местных божков.
Все это время я недальновидно считала, что Вангьял находится на вершине этой пирамиды рабства. С чего вдруг? Очевидно же, что вертикаль власти будет однородной в своих низменных проявлениях!
Час спустя мужчины стояли на берегу, под покровом леса, облаченные в тонкий панцирь экзоскелета, а я вручную доводила до ума автоматическую подстройку и продолжала размышлять над очередной своей глупостью. Пуньцог то и дело с тревогой поглядывал на мое лицо.
И я пришла. Я сняла розовые очки и прекратила сокрушаться о тех необратимых последствиях, которые повлекло наше с Кобольдом вмешательство в жизнь населения Бо. Что случилось, то случилось. Я увлеклась распространением чрезмерной ответственности на все круги, но мое дело – это камень. А к чему стремятся эти неразвитые люди – не мое дело.
Я проверила распределение нагрузки жил в перчатках Вангьяла, сенсорный отклик и попала в плен внимательных желтых глаз.
– Забава, – беззвучно позвал он. Я на мгновение расслабилась, ощутив прилив нежности. Пуньцог тихо кашлянул и отошел в сторону, дабы не мешать нам общаться.
Вангьял открыл рот, намереваясь что-то произнести, но замешкался на несколько секунд, подбирая слова, а может, сомневаясь в них. Сложно сказать.
– Ты действительно чувствуешь желание уничтожить целое государство ради меня, – наконец утвердительно прошептал он.
– Да.
К чему скрывать или отрицать?"
"Я ожидала возмущения, или нравоучения, или, быть может, недовольства, но он только смущенно заулыбался. И совсем уж неожиданно стал похож на влюбленного мальчишку, донельзя довольного своей жизнью в конкретный момент времени. И он не контролировал, не играл, не хитрил, он действительно был счастлив, вот так просто, что на этом свете существует кто-то, кому он ценен сам по себе.