Ни ползком, ни бегом, ни на машине, потому как мы — органы охраны правопорядка! Правопорядка, ясно? А ты, пидор гнутый, мешаешь нашей работе, колоться не хочешь. Где посылка, паскуда? Где, говори!
Некоторое время возле шлагбаума слышались только глухие звуки ударов да хриплое одышливое дыхание трех человек, затеявших в этом забытом месте старую как мир игру. Постепенно Алехин почти перестал ощущать боль. На свете не осталось ничего — ни боли, ни надежды, ни даже обиды. Ничего, кроме почти инстинктивного стремления доползти до машины, забиться под обросшее грязью днище, туда в душную темноту, где не достанут ни сапожища, ни приклады…
Ухватившись онемевшими руками за крошащийся под пальцами, изъеденный ржавчиной нижний край кузова, он мучительно медленно стал подтягивать вперед ставшее непомерно тяжелым тело, помогая себе непослушными ногами.
— Куд-да, сучара? — с лютым весельем спросил лейтенант. — Ишь, какой хитрец выискался! Степанов, ну-ка, верни его на место! Я с ним еще не закончил.
Степанов с готовностью забросил автомат за спину и ухватился за торчащие из-под машины ноги в кроссовках. В последний момент во всем этом ему почудилось что-то до боли знакомое, но вспоминать было некогда, и он изо всех сил потащил этого козла вонючего из-под его ржавой телеги. Это оказалось неожиданно легко: козел, как видно, совсем спекся, и через мгновение он уже был весь снаружи распластанный, готовый к употреблению и с каким-то белым свертком в руках.
— Эт-то еще что тако… — начал было лейтенант, но Степанов уже вспомнил.
Выпустив ноги этого придурка, который на деле оказался не таким уж придурком, сержант столичной ГАИ Степанов попытался закрыть лицо руками и каким-то чужим, тонким, как у персонажа мультфильма, голосом пискнул:
— Не на…
Был такой боевик — давненько уже. Американский, кажется.
Еще в застойные времена.
Сверкнули вспышки выстрелов — раз, два и еще раз, для верности, потому что лейтенант еще стоял, медленно наклоняясь.
Бывший инспектор ГАИ лейтенант Дробов мягко повалился на труп бывшего сержанта Степанова, несколько раз судорожно подергал ногами в запылившихся сапогах и умер, так и не успев понять, что же, собственно, произошло."
"Алехин с трудом поднялся и встал, шатаясь, как пьяный, борясь с подступающей к горлу тошнотой. Дыхание с хрипом и свистом вырывалось из груди, перед глазами плыли разноцветные круги.